1917 год. Переписка Тобольск - Ай-тодор

Крымских узников, естественно, волновало происходившее в те дни в далеком Тобольске. Регулярную почтовую связь старались поддерживать с обеих сторон. Чаще всего в Тобольск писала Ксения Александровна, реже — занятая своим первенцем Ольга Александровна. 6 декабря 1917 года, в день последних именин Николая И, она сообщала своей племяннице Марии Николаевне:

«Вспоминаю всегда чудный парад всех любимых частей и как мы любили этот день. Николай Александрович, будучи тоже именинником (Н. А. Куликовский, муж Ольги Александровны.), сегодня был вместе со мною приглашен завтракать к Бабушке. Ели крабы и курицу, печенье, яблоки. Затем пришел другой племянник, а именно Николай Федорович, и мы, попрощавшись, вернулись домой к Тихону и больше не выходили, т. к. он так уютно лежал у меня на коленях, сперва кушал чрезвычайно долго и со смаком, а затем улыбался и играл со мною, что было невозможно его оставить! В начале холодов было у нас очень холодно в квартире, в особенности в спальне, не больше 8–10 градусов, и ночью бедный маленький просыпался с ледяшками вместо ручек, — и только отогревался у меня в кровати! Так жалко его! Но, слава Богу, он не простудился, и теперь топят, и стало теплее. У Бабушки стоит открытка от Алексея. Она была очень рада ее получить. Вся семья Кукушкиных шлет свой привет всем. Храни вас Господь Бог, дорогие мои. Любящая тебя твоя старая тетя Ольга».

В тот день —6 декабря 1917 года — бывший император сделал в своем дневнике следующую запись: «6 декабря. Среда. Мои именины провели спокойно и не по примеру прежних лет. В 12 час. был отслужен молебен. Стрелки 4-го полка в саду, бывшие в карауле, все поздравили меня, а я их — с полковым праздником. Получил три именинных пирога и послал один из них караулу. Вечером Мария, Алексей и Gilliard сыграли очень дружно маленькую пьесу „Le fluide de John“; много смеху было».

10 декабря пришло первое письмо от матери. Николай II записал в своем дневнике: «10 декабря. Воскресенье… Перед чаем был очень обрадован получением первого письма от дорогой Мама́».

Как царь, так и царица глубоко переживали то, что происходило в России. В письме А. В. Сыробоярскому от 10 декабря 1917 года императрица Александра Федоровна, делясь с ним своими душевными переживаниями, размышляла о судьбе страны, которая стала для нее второй родиной:

«…Бог выше всех, и все Ему возможно, доступно. Люди ничего не могут. Один Он спасет, оттого надо беспрестанно Его просить, умолять спасти Родину дорогую, многострадальную.

Как я счастлива, что мы не за границей, а с ней все переживаем. Как хочется с любимым больным человеком все разделить, вместе пережить и с любовью и волнением за ним следить, так и с Родиной.

Чувствовала себя слишком долго ее матерью, чтобы потерять это чувство — мы одно составляем и делим горе и счастье. Больно нам она сделала, обидела, оклеветала и т. д., но мы ее любим все-таки глубоко и хотим видеть ее выздоровление, как больного ребенка с плохими, но и хорошими качествами, так и Родину родную…»

В доме часто было холодно. Узники Тобольска мерзли, но сильный моральный дух позволял перенести и эти невзгоды. 19 декабря Николай II отмечал в дневнике: «Вчера получил хорошее письмо от Ольги. Стало холоднее, дул ветер и было ясно. После прогулки занимался с Алексеем. Наконец, от усиленной топки сделалось совсем тепло в комнатах».

Переписка между узниками Тобольска и Крыма продолжалась и в январе — апреле 1918 года. 7 января Николай II писал сестре Ксении:

«Тяжело чрезвычайно жить без известий — телеграммы получаются здесь и продаются на улице не каждый день, а из них узнаешь только о новых ужасах и безобразиях, творящихся в нашей несчастной России. Тошно становится от мысли о том, как должны презирать нас наши союзники.

Для меня ночь — лучшая часть суток, по крайней мере, забываешься на время.

На днях в отрядном комитете наших стрелков обсуждался вопрос о снятии погон и других отличий, и очень ничтожным большинством было решено погон не носить. Причин было две: то, что их полки в Ц[арском] Селе так поступили, и другое обстоятельство — нападение здешних солдат и хулиганов на отдельных стрелков на улицах с целью срывания погон. Все настоящие солдаты, проведшие три года на фронте, с негодованием должны были подчиниться этому нелепому постановлению. Лучшие две роты стр[елковых] полков живут дружно. Гораздо хуже стала за последнее время рота Стрелк[ового] полка и отношение их к тем двум начинает обостряться. Всюду происходит та же самая история — два-три скверных коновода мутят и ведут за собой всех остальных.

С нового года дети, за исключением Анастасии, переболели краснухою, теперь она у всех прошла. Погода стоит отличная, почти всегда солнце, морозы небольшие. Поздравляю тебя к 24-му, дорогая Ксения. Крепко обнимаю тебя, милую Мама́ и остальных всех. Остаюсь с вами.

Сердечно твой Ники».

Дочери Николая и цесаревич Алексей из далекого Тобольска писали бабушке и тетям милые, трогательные письма. Иногда это были большие подробные письма, рассказывавшие о их жизни и окружающей обстановке, иногда — короткие открытки.

Царская семья внимательно следила за тем, что происходило в Крыму. В сохранившихся письмах из Тобольска императрицы Александры Федоровны ее подруге Анне Вырубовой, написанных в январе 1918 года, мы находим такие строки: «О. А. (Ольга Александровна) пишет детям длинные письма — все про своего мальчика, которого обожает, кормит его, ухаживает за ним (у них нет няни). Бабушка, кажется, постарела очень — больная, у себя в комнате сидит и грустит».

Николай II 24 января писал своей старшей сестре:

«Дорогая милая моя Ксения, сегодня день твоих именин, хотя я не нашел этого в календаре. Поздравляю тебя от всего сердца и шлю мои пожелания тебе здоровья и всех благ. С утра я ощущал потребность поговорить с тобою письменно именно сегодня. Как часто мы проводили этот день вместе всей семьей и при иных обстоятельствах, более счастливых, чем нынешние. Бог даст и эти пройдут.

Я не допускаю мысли, чтобы те ужасы, бедствия и позор, которые окружают нас всех, продолжались долго. Я твердо верю, как и ты, что Господь умилосердится над Россией и умирит страсти в конце концов. Да будет Его Святая Воля. Живем по-прежнему тихо и спокойно и постоянно вспоминаем дорогую Мама́ и вас, милых».

21 февраля великая княжна Мария Николаевна в письме Ксении Александровне сообщала:

«Спасибо большое, тетя Ксения, душка, за открытку. Письмо Папа́ передала, теперь пересылаю тебе ответ. Сегодня чудная погода, сидела утром на подъезде и грелась на солнце. Теперь в саду стало еще скучнее, срыли гору не совсем, но для катанья она больше не годится. Навезли много дров, и Папа́ пилит, мы ему помогаем. За этот год научились колоть и пилить. А что вы делаете? Как поживаешь? Выходит ли Бабушка на воздух? Собираемся петь… но регент еще не был, т[ак] ч[то] не знаем, успеем ли петь в субботу. Почти каждое воскресенье играем маленькие пьесы. Теперь уже весь запас вышел, придется повторять. Не знаю, когда ты получишь это письмо, говорят, что почта не ходит, а мы все-таки продолжаем получать письма… Всего хорошего, моя дорогая. Крепко Тебя и всех целую. Христос с Тобой.

Твоя Мария».

Приблизительно в эти дни Николай II в своих дневниках сделал следующие записи:

«7 (20) февраля. Среда 8 (21) февраля. Та же неизменно прекрасная погода с теплым солнцем и поразительной яркой луной по ночам. Судя по телеграммам, война с Германией возобновлена, так как срок перемирия истек; а на фронте, кажется, у нас ничего нет, армия демобилизована, орудия и припасы брошены на произвол судьбы и наступающего неприятеля! Позор и ужас!

14 (27) февраля. Среда. Приходится нам значительно сократить наши расходы на продовольствие и на прислугу, так как гофмарш[альская] часть закрывается с 1 марта и, кроме того, пользование собственными капиталами ограничено получением каждым 600 руб. в месяц. Все эти последние дни мы были заняты вычислением того минимума, кот[орый] позволит сводить концы с концами.

2(15) марта. Пятница. Вспоминаются эти дни в прошлом году в Пскове и в поезде! Сколько еще времени будет наша несчастная Родина терзаема и раздираема внешними и внутренними врагами? Кажется иногда, что дольше терпеть нет сил, даже не знаешь, на что надеяться, чего желать? А все-таки никто как Бог! Да будет воля Его Святая!

8 (21) марта. Четверг. Сегодня год, что я расстался с дорогой Мама́ в Могилеве и уехал в Ц[арское] Село. Получил письмо от Ксении. Погода была непостоянная, то солнце, то снег, но в общем теплая».

По свидетельству члена Государственного совета барона Д. Б. Нейдгарта, содержавшемуся в следственном деле Н. Соколова, в марте 1918 года барон получил от ковенского вице-губернатора В. Н. Штейна, посланного в январе 1918 года в Тобольск «Правым центром» (монархическая организация, созданная в Москве в марте 1918 года) для оказания помощи царской семье, высочайшую просьбу государя, которая звучала примерно так: «Помогите и Матушке. Знаю, что Ей плохо». В соответствии с этой высочайшей просьбой был проведен сбор тайных пожертвований. Деньги в размере 35 тысяч рублей были направлены через протоиерея Сербинова, который должен был доставить их императрице через ее ливадийского духовника.

Краткие дневниковые записи бывшего царя, сделанные им в апреле-мае 1918 года, за два месяца до злодейского убийства царской семьи, красноречиво свидетельствуют о том, как усиливалось давление на всех членов семьи со стороны так называемых большевистских сил.

«9 апреля. Понедельник. Узнали о приезде чрезвычайного уполномоченного Яковлева из Москвы. Он поселился в Корниловском доме. Дети вообразили, что он сегодня придет делать обыск, и сожгли все письма, а Мария и Анастасия даже свои дневники. Погода была отвратительная, холодная и с мокрым снегом. Алексей себя чувствовал лучше и даже поспал днем часа два-три.

18 апреля. Среда. Выспались великолепно. Пили чай в 9 час. Аликс осталась лежать, чтобы отдохнуть от всего перенесенного.

По случаю 1 мая слышали музыку какого-то шествия. В садик сегодня выйти не позволили! Хотелось вымыться в отличной ванне, но водопровод не действовал, а воду в бочке не могли привезти. Это скучно, т. к. чувство чистоплотности у меня страдало. Погода стояла чудная, солнце светило ярко, было 15° в тени, дышал воздухом в открытую форточку.

2 мая. Среда. Применение „тюремного режима“ продолжалось и выразилось тем, что утром старый маляр закрасил все наши окна во всех комнатах известью. Стало похоже на туман, кот[орый] смотрится в окна. Вышли гулять в 3¼, а в 4.10 нас погнали домой. Ни одного лишнего солдата в саду не было. Караульный начальник с нами не заговаривал, т. к. все время кто-нибудь из комиссаров находился в саду и следил за нами, за ним и за часовыми! Погода была очень хорошая, а в комнатах стало тускло. Одна столовая выиграла, т. к. ковер снаружи окна сняли!..»

Сохранившиеся письма из Тобольска в Крым на имя великой княгини Ксении Александровны датированы 15 сентября и 22 октября 1917-го, 21 февраля и 14 апреля 1918 года. Последнее пришло в Крым от старшей дочери Николая II — великой княжны Ольги Николаевны. В нем говорилось:

«…Обрадовались Твоему письму. Спасибо большое. Столько времени не было от вас известий, а слухов в газетах так много — вот и все. У нас пока все, слава Богу, более или менее благополучно. Сюда понаехало, конечно, много пакостников и т. д., красногварда и пр., ну и держат нас опять строже. Из того дома перевели всех сюда, порядочно тесно, ну да ничего, Бог даст… Погода весенняя; снег хорошо тает, и воды всюду много. Солнце отлично греет, и мы уже начали загорать. Сегодня было 7 гр. в тени и сильный ветер. Да, мы все ужасно вас жалеем и массу хорошего мысленно говорим. Могу себе представить, как было тяжело покидать Ай-Тд (Ай-Тодор И вам даже нельзя видеть Т. О. (тетя Оля — великая княгиня Ольга Александровна.) и Ирину (И. А. Юсупова, жена Ф. Ф. Юсупова.). Такое свинство, но ничего не поделаешь. Была у нас утром в 11 ч. 30 м. обедница, а вчера — всенощная. Вот и все интересные новости. Знаешь, наших людей больше выпускать не будут, чтобы было как в Ц. С. (Царском Селе). Не понимаю зачем, когда нас с прошлого года совершенно так и держат, и для чего других так притеснять, совершенно не понятно и, по-моему, ни к чему. Как забавно одеты, т. е. вооружены, красногвардейцы] — прямо увешаны оружием, всюду что-нибудь висит или торчит. Вам, наверно, тоже делают вещи, так сказать, для вашей пользы, да? Надеюсь, вам удастся поговеть на Страстной. Теперь кончаю. Авось получишь это письмо. Все крепко, крепко Тебя и О. целуем и обнимаем. Храни вас Бог. Будь здорова, душка маленькая. Твоя Ольга. Получила ли письмо Папа́ и мое? Он крепко целует».

Письма императрицы Александры Федоровны в Крым не сохранились, но до современников дошли ее яркие письма подруге Анне Вырубовой, которые свидетельствуют о том, как глубоко переживала царская чета военные поражения России, в том числе и Брестский мир. Несмотря на свое немецкое происхождение, Александра Федоровна резко критиковала немцев за их политику в отношении России. «Боже, как родина страдает. Знаешь, я гораздо сильнее и нежнее тебя ее люблю. Бедная родина, измучили внутри, а немцы искалечили снаружи, отдали громадный кусок, как во времена Алексея Михайловича, и без боя во время революции. Если они будут делать порядок в нашей стране, что может быть обиднее и унизительнее, чем быть обязанным врагу — Боже, спаси…» 3 марта 1918 года: «Такой кошмар, что немцы должны спасти всех и порядок наводить. Что может быть хуже и более унизительно, чем это? Принимаем порядок из одной руки, пока другой они все отнимают. Боже, спаси и помоги России! Один позор и ужас. Богу угодно эти оскорбления России перенести; но вот это меня убивает, что именно немцы не в боях (что понятно), а во время революции, спокойно продвинулись вперед и взяли Батум и т. д. Совершенно нашу горячо любимую родину общипали… Не могу мириться, т. е. не могу без страшной боли в сердце это вспоминать. Только бы не больше унижения от них, только бы они скорее ушли… Но Бог не оставит так. Он еще умудрит и спасет, помимо людей…»

Осень 1917. Мария Федоровна, болезнь, 70-летие

В сентябре — октябре 1917 года Мария Федоровна перенесла тяжелое простудное заболевание, которое надолго приковало ее к постели. Близкие всячески поддерживали ее и помогали преодолеть болезнь. «Бедная бабушка опять была больна и провела в кровати почти пять недель, — писала Ольга Александровна своей племяннице Марии Николаевне в Тобольск. — Кашель сильнейший, слабость очень большая. Мы попросили приехать Татьяну Александровну ухаживать за нею…»

В конце октября Мария Федоровна начала медленно поправляться. Ее внук Федор, сын дочери Ксении, приехавший в то время в Крым, в письме великому князю Николаю Михайловичу сообщал: «…Папа́ очень изменился за этот месяц, он стал раздражителен, странно молчалив, и редко можно видеть на его лице улыбку, как это было раньше. Мне это очень тяжело, и я так хочу отсюда уехать. Маман бодра, но тоже подавлена. Обедает она у себя в комнате и остается там весь вечер. Амама́ за это время тоже изменилась и ослабла так, что при подъеме ее нужно пихать в спину, и то ей трудно идти; ее жаль, бедная Амама́. Она сидит больше дома, так была простужена, но теперь стала понемножку выходить…»

И все-таки они были вместе — мать, две дочери и их семьи, близкие, родные люди. Великая княгиня Ксения Александровна в октябре 1917 года писала великому князю Николаю Михайловичу: «…Я благодарю Бога, что мы все в сборе и живем у себя, — и нам лично жаловаться на судьбу совершенно не приходится. Мы имеем свой „home“, который мы ужасно любим и ничего лучше нельзя ни желать, ни ожидать»; «Но что же будет дальше? Несчастная Россия, за что ее губят? Кошмарно присутствовать при гибели родины и не иметь малейшей возможности чем-либо помочь!»

Общая беда и осознание смертельной опасности сблизили узников Крыма. И хотя императрица Мария Федоровна и великие княгини Ксения и Ольга всегда недолюбливали жен великих князей Николая Николаевича и Петра Николаевича — черногорских княжон Анастасию и Милицу, здесь, в Крыму, те и другие стали друг другу значительно ближе.

Находящиеся с Марией Федоровной родственники и близкие ей люди удивлялись тому, с каким мужеством держалась она в те трудные для ее семьи дни. Князь Г. Д. Шервашидзе, приехавший осенью в Крым к Романовым, в письме великому князю Николаю Михайловичу отмечал: «Ее Величество приводит нас всех в восторг тем достоинством, с которым себя держит. Ни одной жалобы на стеснительное, не снившееся Ей положение, в каком Она пребывает, спокойное и приветливое выражение, одним словом, такая, какою всегда была… Такое Ее поведение немало подымает и наше расположение духа и помогает нам легче переносить тяготы заключения и царящее уныние».

В письме от 8 (21) октября 1917 года императрица Мария Федоровна дала волю своим чувствам, рассказывая, что происходит в Крыму, королеве Греции Ольге Константиновне: «Ведь это уже величайший Cauchemar [кошмар], когда приходится переживать такие ужасы, что творятся сейчас по всей стране, которая вскоре будет полностью разорена, разрушена и уничтожена этими выродками рода человеческого, извергнутыми из ада, ибо они не в состоянии внять рассудку и понять, что работают лишь на врага, что их действия ведут страну к несчастью и развращают общество. Я в полном отчаянии, я начинаю сходить с ума от ярости, зверств со стороны матросов и убийств несчастных офицеров!»

Сообщения об октябрьских событиях в Петрограде потрясли всю Россию, быстро достигли Крыма. Как свидетельствуют дневниковые записи императрицы, она в эти дни была охвачена отчаянием и ужасом.

Из дневников императрицы:

«12 (25) октября. [Среда]. Все более тревожные и грозные вести приходят из Петербурга… Газеты полны сообщений о самом ужасном, что только можно себе представить. Повсюду царит анархия, и никто ничего не делает, чтобы этому помешать. Говорят, нынешнее правительство низложено.

13 (26) октября. Четверг. Нас снова отрезали от окружающего мира, запретив кому бы то ни было приезжать сюда. Прелестно! К[нязь] Шервашидзе был в Симеизе, а по возвращении предложил мне спрятать все мои бумаги и вещи, отчего я, разумеется, пришла в ярость, хотя и понимаю, что он опасается нового вторжения.

14 (27) октября [Пятница]. Слухи подтвердились. Большевики свергли правительство и арестовали его, так что вся власть теперь у них… Избрано 14 большевиков, среди них: Ленин, Зиновьев, Троцкий и другие. Все они евреи под вымышленными именами. Мы не получаем ни писем, ни газет. Ленина германцы перевезли в Россию в опломбированном вагоне. Какая подлость, какой блестящий спектакль они разыграли, эти мерзавцы…

15 (28) октября. [Суббота]. До нас дошли слухи, что все министры арестованы и пешком препровождены в крепость, где и находятся в заключении. Лишь первый [министр] избежал этой участи. Говорят, он, Керенский, уехал в Псков, назначил сам себя Верховным главнокомандующим и сейчас вместе со своей Красной армией идет на Петербург и уже взял Гатчину. Какая ужасная смута!.. В Ялте атмосфера напряженная, но все настроены против большевиков…

17 (30) октября. Понедельник. В Петербурге произошли ужасные события. Большевики разграбили Государственный банк, а также захватили телегр[афную] и телеф[онную] станции. Ночью Зимний дворец был обстрелян артиллерией из крепости и с корабля „Аврора“, после чего на следующий день состоялось заседание Совета министров. Министр Терещенко исчез, никому не известно, где он находится, полнейший хаос.

18 (31) октября. Вторник. Ирина получила разрешение приехать к нам. Феликс сообщил ей, что ему пришлось бежать из Киева — почему, она не знает. Позже он телеграфировал, что снова отправляется в Петербург, где большевики засели в Смольном и в крепости. В Москве тоже жуткие беспорядки, столкновения на улицах.

1 ноября. Среда. После завтрака я решила пойти в соседний дом, где застала всех на балконе. Рассказывают, что Троцкий явился в Министерство ин[остранных] д[ел] и объявил себя мин[истром]. Какое же это страшное испытание — в это напряженное и трудное время не получать ни писем, ни каких-либо других известий. 3-го был 22-й день рождения бедняжки маленькой Ольги (дочери Николая II.), которой я даже телеграмму отправить не могла. Но мысли мои с ними, за них я молюсь.

4 ноября. Суббота. Из Севастополя вернулись наш комиссар Вершинин и Жоржелиани и кое о чем рассказали, среди прочего о том, что Зимний дворец наполовину разрушен и разграблен, последнее в особенности касается покоев моего любимого Ники и Аликс — какая подлость! Великолепный портрет Ники кисти Серова эти скоты вытащили из рамы и вышвырнули в окно, а когда какой-то мальчик поднял его, желая спасти, негодяи вырвали холст у него из рук и разорвали на куски. В настоящий момент никакого правительства нет и в помине. Мы уподобились судну, плывущему по штормовому морю без руля и ветрил. Керенский исчез, и все теперь в лапах у большевиков… Ходят слухи, что моего Миши (великий князь Михаил Александрович. ) в Гатчине больше нет и где он находится — неизвестно!

9 ноября. Четверг… О делах Миши говорят, что двое большевиков увезли его из Гатчины в Петербург, где он вместе с семьей живет у к[нязя] Путятина, но при этом не арестован. Жаль несчастных юнкеров, выступивших за правое дело и претерпевших такие мучения. Вдоволь поиздевавшись над ними, их потом убивали и топили в реке. Какой ужас, как это все возмутительно.

11 (24) ноября. Суббота… Говорят, будто Украина объявила себя самостоятельной республикой, объединяющей 9 губерний] — Киевскую, Подольскую, Волынскую, Черниговскую, Харьковскую, а также Таврическую, за исключением самого Крыма. До чего же это смешно и глупо. В остальном день прошел, как обычно. Некоторые из мальчиков обедали у меня».

14 (27) ноября 1917 года Марии Федоровне исполнилось 70 лет. Этот большой праздник для всей семьи был отмечен очень скромно.

«В 12 часов в моей комнате отслужили благодарственный молебен, на который собрались все родственники, в том числе и Ирина с Феликсом — он наконец-то приехал сегодня ночью. Так страшно было слышать его рассказ о событиях в Петербурге. В особенности о том, как жестоко обошлись с несчастными юнкерами, им выкалывали глаза, у них отрезали носы и уши, после чего топили их в реке. Нет, это просто невероятно и неслыханно. Германцы действуют в открытую, пленные офицеры имеют полную свободу передвижения, повсюду сплошь предатели и шпионы. Представители военных при Ставке в письменной форме направили против этого протест, равно как и Военный комитет выступил против снятия Духонина и не признал этого прапорщика Крыленко в качестве Верховного главнокомандующего, чье назначение было верхом безумия. Несчастный народ не понимает, что страну уже предали и она находится в руках врагов! Как все это ужасно!

15 (28) ноября. [Среда]. Никита и Соф[ия] Дм[итриевна] были у зубного врача Кострицкого, который только что возвратился из Тобольска и рассказывал о своих впечатлениях, о том, как красиво и достойно мой любимый бедный Ники и все семейство ведут себя, находясь в таком плачевном положении. Условия у них не самые плохие, и живут они довольно сносно. Часть своих вещей, посланных из Царского, они получили, но кое-что по дороге украли. Бедняжка Аликс сильно страдала от зубной боли и воспаления лицевого нерва. Он находит, что м[аленькая] Анастасия очень выросла. К счастью, комиссар Панкратов и комендант относятся к ним вроде бы хорошо и терпимо, что, впрочем, утешает лишь в малой степени, но в остальном даже думать о том, какое жалкое существование они там влачат, жутко и страшно!

17 (30) ноября. [Пятница]…Я наконец-то получила письмо от моего любимого Ники из Тобольска, такое красивое и трогательное, что я едва не разрыдалась. Оно пришло почтой, это просто непостижимо. В адресе вычеркнуты все титулы, зато добавлено — „Романовой“. Тем самым они, по-видимому, надеются нанести мне оскорбление. Нас они по возможности унижают во всем. Ну и пусть, меня это не волнует, лишь бы письма приходили.

19 ноября (2 декабря). В мире происходит что-то невероятное. Нынче эти негодяи собираются заключить сепаратный мир с Германией и отослали ноту союзникам с требованием дать на нее ответ 6 (19) дек[абря]. Троцкий, Крыленко и Кº отрицают полномочия генерала Духонина, хотя армия стоит за него и до сих пор не признала господина Крыленко [в должности главнокомандующего]. Полнейший хаос, просто возмутительно, как можно было допустить подобную ситуацию?! Все ведь поставлено с ног на голову».

«Иногда так тяжело, что кажется, нельзя больше терпеть…»

В одном из писем, написанных Марией Федоровной Николаю II в осенние месяцы 1917 года, читаем:

«Дорогой мой милый Ники! Только что получила твое письмо от 27 окт., которое меня страшно обрадовало. Не нахожу слов тебе достаточно это выразить и от души благодарю тебя, милый. Ты знаешь, что мои мысли и молитвы никогда тебя не покидают — день и ночь о вас думаю, и иногда так тяжело, что кажется, нельзя больше терпеть. Но Бог милостив… Слава Богу, что вы все здоровы… и все вместе. Вот уже год прошел, что ты и милый Алексей были у меня в Киеве. Кто мог тогда думать, что [вас] ожидает и что ты должен пережить! Просто не верится! Я только живу воспоминаниями счастливого прошлого и стараюсь забыть, если возможно, теперешний кошмар.

Твое дорогое первое письмо от 19 сент. я получила и извиняюсь, что до сих пор не могла ответить, но Ксения тебе объяснила. Я ужасно сожалею, что тебя не пускают гулять. Знаю, как это тебе и детям необходимо. Просто непостижимая жестокость! Я, наконец, совсем поправилась после длинной и скучной болезни и могу снова быть на воздухе после 2 месяцев…

Живем мы очень тихо и скромно… Мой новый внук Тихон нам всем, право, приносит огромное счастье. Он растет и толстеет с каж[дым] днем и такой прелестный… Отрадно видеть, как Ольга счастлива и наслаждается своим Baby, которого она так долго ждала… Она и Ксения каждое утро бывают у меня… Мы всегда голодны. Продукты так трудно достать, особенно белого хлеба и масла нам очень недостает, но иногда добрые люди нам помогают…

Я была очень обрадована милыми письмами Аликс и моих внучек, которые так мило пишут. Я их благодарю и крепко целую. Мы всегда говорим о вас и думаем. Грустно быть в разлуке. Так тяжело не видеться, не говорить! Я изредка получаю письма от т. Аликс и Вальдемара, но эти письма так медленно идут, и я жду их так долго.

Понимаю, как тебе приятно прочесть твои стар[ые] письма и дневники, хотя эти воспоминания о счастливом прошлом возбуждают глубокую грусть в душе. Я даже этого утешения не имею, так как при обыске весною все похитили, все ваши письма, все, что я получила в Киев, датские письма, 3 дневника и пр., и пр., до сих пор не вернули, что возмутительно…»

Великие княгини Ксения Александровна и Ольга Александровна регулярно направляли в Тобольск письма, рассказывающие о их жизни в Крыму, о состоянии здоровья Марии Федоровны. Из Сибири, правда с большим опозданием, приходили ответы. Сохранившиеся письма Николая II великой княгине Ксении Александровне датированы 23 сентября, 5 ноября 1917 года, а также 7, 24 января и 20 февраля 1918 года. Они рассказывают, хотя и кратко, о том, что происходило в Тобольске, свидетельствуют о величайшем мужестве всех членов семьи, ее высоком моральном и нравственном духе, вере бывшего царя в далекое будущее России.

23 сентября 1917 года Николай писал Ксении из Тобольска:

«Я тоже надеялся, что тебе тогда удастся заехать к нам из Крыма. А как мы надеялись, что нас отправят туда же и запрут в Ливадии — все-таки ближе к вам. Сколько раз я об этом просил Керенского.

Здесь мы устроились вполне удобно в губернаторском доме с нашими людьми и П. Жильяром, а сопровождающие нас — в другом доме, напротив через улицу. Живем тихо и дружно. По вечерам один из нас читает вслух, пока другие играют в домино и безик… Занятия с детьми налаживаются постепенно, так же как в Ц[арском] Селе.

За редким исключением осень стоит отличная; навигация обыкновенно кончается в середине октября, тогда мы будем более отрезаны от мира, но почта продолжает ходить на лошадях.

Мы постоянно думаем о вас всех и живем с вами одними чувствами и одними страданиями. Да хранит вас всех Господь. Крепко обнимаю тебя, милая Ксения, Сандро и деток.

Твой старый Ники».

5 ноября:

«Милая дорогая моя Ксения! От всей души благодарю тебя за доброе письмо от 15-го окт., доставившее мне огромную радость. Все, что ты пишешь о здоровье Мама́, теперь успокоило меня. Дай Бог, чтобы силы Ее вполне восстановились и чтобы Она берегла здоровье свое. Мы только что вернулись от обедни, которая для нас начинается в 8 час., при полной темноте.

Для того, чтобы попасть в нашу церковь, нам нужно пройти городской сад и пересечь улицу — всего шагов 500 от дома. Стрелки стоят редкою цепью справа и слева, и когда мы возвращаемся домой, они постепенно сходят с мест и идут сзади, а другие вдали сбоку, и все это напоминает нам конец загона, так что мы каждый раз со смехом входим в нашу калитку.

Я очень рад, что у вас сократили охрану — „дюже надоело“ и вам, и им, понятно. Бедные, сбитые с толку люди. Постараюсь написать Мише, никаких известий о нем не имею, кроме как от тебя…»

Накануне октябрьских событий 1917 года комиссар В. Вершинин сообщал из Крыма Керенскому: «Здоровье Марии Федоровны значительно улучшилось, сегодня впервые покинула постель. Николай Николаевич просит засвидетельствовать корректное отношение охраны. Он просит оставить командиром охраны нынешнего прапорщика Жоржелиани. Ввиду полного доверия Севастопольского исполнительного комитета охране, отличных отзывов охраняемых, я благодарил команду за службу. Предлагаю обратиться к командующему флотом об откомандировании охраны в мое распоряжение, ибо теперешнее положение команды совершенно неопределенное. Моя резиденция Кореиз в имении Ай-Тодор».

Меню царицы Марии Федоровны в Крыму 1917 года. Продолжение эпопеи с обыском и другое.

Денег не хватало. Узники Ай-Тодора довольствовались 150 рублями в неделю, что для семьи было слишком мало: в то время картофель стоил 1,8 рубля, говядина — 7 рублей, масло — 12 рублей за фунт. Придворная дама Зинаида Менгден, находившаяся при Марии Федоровне, в своих воспоминаниях писала, что в самом начале пребывания в Крыму продавали что-либо из картин, украшений и предметов искусства. Позже, однако, уже не было тех, кто мог что-либо купить.

Императрица в письме своей сестре в Англию 12 октября 1918 года сообщала из Харакса: «Особенно противен был гороховый суп, то есть зеленая водичка с несъедобными твердыми зелеными горошинами с шарик и жуткой серой лапшой, которую я не могла размешать. Счастливыми считались дни, когда нам давали картошку, — по крайней мере, можно было наесться досыта, но вскоре она из меню исчезла. Молока тоже было маловато, я покупала каждый день две жалкие бутылочки, одну из которых использовала сама — немножко пила, а большую часть оставляла на кофе».

В несколько лучшем положении, нежели остальные члены императорской семьи, находилась семья великой княгини Ольги Александровны, которая жила отдельно в небольшом домике со своим мужем и только что родившимся сыном Тихоном. Она имела больше возможностей покидать Ай-Тодор и совершать далекие прогулки по побережью. Именно поэтому на ее долю выпала нелегкая обязанность сокрытия семейных драгоценностей вдовствующей императрицы и великой княгини Ксении Александровны. Роман Романов в своих воспоминаниях рассказывает, что Ольга Александровна хранила эти драгоценности в коробке из-под какао в расщелине скалы на берегу Ай-Тодора.

Казаки, находившиеся много лет на службе при царской семье, — Т. К. Ящик и К. Поляков своим присутствием несколько облегчали участь затворников. Ксения Александровна в одном из писем вспоминала: «Но как хороши казаки и с каким достоинством держатся, и с ними, конечно, считаются, т. к. знают, что шутить нельзя».

В конце июня Ксения писала из Крыма великому князю Николаю Михайловичу: «Вот уже скоро месяц, что мы фактически арестованы и находимся в руках Комитета, которому правительство нас так мило подарило. За что и зачем — никому не известно… Последние дни нам совершенно запрещено выходить из Ай-Тодора только из-за того, что ходят какие-то послы от контрреволюции, а мы-то при чем? Если нам тяжело и часто все это невтерпеж, то каково же бедной Мама́! Перед ней просто стыдно, и что ужасно… что ничем и никак ей не помочь! Видишь и сознаешь ее страдание и бессилен ее утешить, предпринять что-либо. Это ужасное наказание… Можешь себе представить, что эти уроды до сих пор держат письма Мама́ и только вернули ей небольшую часть ее вещей. И если бы ты только видел, как невыносимо больно и горько, что творится на фронтах.

Это такой позор, который никогда не смоешь, что бы ни случилось! Сандро тебя благодарит за брошюру, которая ему очень понравилась, но я еще не читала. Какое преступление со стороны правительства, что оно допустило всю эту шваль — Ленин и К° — в Россию, да еще дали возможность проникнуть в армию. Как все это дико и непонятно и к чему приведут нашу бедную, многострадальную Родину?!»

Сообщение об отъезде Николая с семьей в Тобольск произвело на Марию Федоровну удручающее впечатление.

«Это был шок для меня, — писала она Ольге Константиновне. — От страшного отчаяния я почувствовала себя совершенно больной… Их (Николая II и его семью.) заставили ждать поезда всю ночь — с полуночи до утра, — не раздеваясь! Но самое ужасное было то, что вначале им дали понять, что они едут в Ливадию. Наверное, для того, чтобы они обрадовались. Затем сказали, что они должны взять с собою теплые вещи и только после этого они, бедняжки, наконец, поняли, что едут не на юг. Какой грех причинять людям такое разочарование!

Я нахожусь в полном отчаянии и смятении и даже не могу писать об этом. Я только хочу, чтобы негодяи и палачи, придумавшие это, понесли на земле заслуженное наказание! Как подло и гнусно они действовали, и каким образом они „разрешили“ двум братьям (Николаю и Михаилу.) проститься… Можно только удивляться, какими бессердечными могут быть люди. Почему это так?!

Но, может быть, для них будет лучше, что они уехали из Царского Села? Может быть, там они получат больше свободы, чем имеют теперь? Ничего не известно! Но, к сожалению, я в это не верю. Не верю, что вообще можно ожидать чего-либо хорошего от таких плохих людей!..»

И именно в тот момент, когда, казалось, для Марии Федоровны померк свет и она потеряла всякую надежду на встречу с сыном и его семьей в Крыму, в Ай-Тодоре произошло событие, которое на время снова вернуло ее к жизни. У нее появился внук Тихон, сын дочери Ольги. Наполненная этим радостным событием, она писала в Павловск: «…Временами, когда кажется, что уже невозможно все это выносить, Господь посылает нам нечто вроде лучика света. Как раз в тот вечер, когда я чувствовала себя совсем потерянной, моя милая Ольга родила Baby, маленького сына, который, конечно же, принес в мое разбитое сердце такую неожиданную радость… Я очень рада, что Baby появился как раз в тот момент, когда от горя и отчаяния я ужасно страдала. И вдруг такая радость! В понедельник в их доме было крещение. Мальчика назвали Тихоном…»

====================================

1918 год

В феврале 1918 года Народным комиссариатом республики было принято постановление об упразднении канцелярии Марии Федоровны. В эти дни Задорожный от имени Севастопольского совета объявил Романовым, что они, как и лица их свиты, должны поселиться в имении Дюльбер, ранее принадлежавшем великому князю Петру Николаевичу. По словам Задорожного, эта акция была продиктована прежде всего заботой о безопасности членов бывшей императорской семьи.

В распоряжении Задорожного, по свидетельству княгини Л. Л. Васильчиковой, находилось сперва 60, а затем еще 20 человек и достаточно оружия, чтобы защитить дом с моря и суши. «Каждый раз, как кто-нибудь из жителей Дюльбера выходил за его пределы, он должен был спрашивать разрешение у Задорожного. Скоро и эти редкие выходы стали запрещены, и когда трехлетняя Ирина Юсупова навещала свою бабушку, великую княгиню Ксению Александровну, то англичанка оставалась за воротами, а ребенка вводил и выводил за ручку Задорожный».

Вскоре Мария Федоровна, великая княгиня Ольга Александровна с мужем и маленьким Тихоном переехали в Харакс — имение великого князя Георгия Михайловича. Великий князь Александр Михайлович со своей семьей остался в Ай-Тодоре, а великий князь Николай Николаевич со своими родными поселился во дворце «Кичкине», принадлежавшем ранее великому князю Дмитрию Константиновичу.

В те дни Ольга Александровна писала из Крыма своей племяннице Марии, одной из дочерей Николая, в Тобольск: «У нас тут что день — то новость… Ай-Тодор уже не собственность дяди Сандро. Конечно, много очень разговоров и событий, которые ежедневно меняются — по этому поводу. По всему побережью то же самое. Пока дома еще не отняты, т. е. можно в них жить».

Узников Дюльбера, по воспоминаниям Ф. Юсупова, кормили явно недостаточно. Чаще всего это была гречневая каша и суп. Несколько дней они ели осла, в другой раз — козла. Как сообщал лейб-казак Тимофей Ящик, хлебный рацион всех членов императорской семьи составлял полтора килограмма.

В письме от 23 февраля 1918 года Ольга Александровна сообщала Марии в Тобольск: «Опять с трудом получаем свои деньги из банка. Дают не более трехсот в месяц — этого при ужасной здешней дороговизне не хватает. И так на этой неделе пришлось продать две пары сапог Ник. Ал. (Николай Александрович Куликовский. .). Смешно? Не правда ли? К счастью, добрая милая Наталья Ивановна Орж. (Н. И. Оржевская. ) прислала нам своего масла и окорока (нам и Бабушке), и мы блаженствуем. Посылка после 2-х месяцев приехала благополучно». И далее: «…Послезавтра наш Тишка делается „полугодиком“ уже. Быстро время идет. По новому календарю ему уже давно больше… Посылаю 4 карточки — они не новые и все с ноября месяца. Теперь ничего нельзя достать, чтобы снимать, посылаю, ибо ты пишешь, что любишь получать карточки. Бабушка и мы все очень сердечно вас всех целуем и обнимаем. Храни Вас Господь. Любящая тебя, душка Мария, твоя старая и любимая тетя Ольга».

Денег явно не хватало, и в марте 1918 года в адрес Совета народных комиссаров за подписью Шервашидзе и Долгорукого было направлено письмо следующего содержания: «С 25 марта прошедшего года Вдовствующая Императрица Мария Федоровна проживает в имении Ай-Тодор вместе с дочерью своей Ксенией Александровной. Все эти 11 месяцев Вдовствующая Императрица проживала на свои средства, имевшиеся в наличных деньгах. Сравнительно незначительные ныне средства эти подходят к концу. Ввиду вызванной необходимости мы, состоящие при Вдовствующей Императрице, считаем нашим долгом довести об этом до сведения Совета Народных Комиссаров. На тот конец, не признает [ли] Совет целесообразным обеспечить дальнейшее ее существование. Благоволите не отказать ответом по содержанию. Шервашидзе, Долгорукий». Ответа не последовало.

13 марта в Крым прибыл представитель датского Красного Креста врач Карл Кребс. Визит был согласован с датским посланником в Петрограде Харальдом Скавениусом. Кребс привез для вдовствующей императрицы и членов императорской семьи продовольствие и 50 тысяч рублей. Мария Федоровна была очень тронута вниманием родной Дании.

Обыск у Марии Федоровны. 1917 год, Ай-Тодор

В апреле 1917 года в имениях, где проживали члены царской семьи, был произведен обыск. Сохранилось письмо, вскоре после этого события написанное вдовствующей императрицей великой княгине Ольге Константиновне. В нем Мария Федоровна подробно описывала те унижения, которым она тогда подверглась:

«…А как грубо и непристойно с нами обращались на прошлой неделе во время домашнего обыска! В половине шестого утра я была разбужена морским офицером, вошедшим в мою комнату, которая не была заперта. Он заявил, что прибыл из Севастополя от имени правительства, чтобы произвести у меня и в других помещениях обыск.

Прямо у моей кровати он поставил часового и сказал, что я должна встать. Когда я начала протестовать, что не могу это сделать в их присутствии, он вызвал отвратительную караульную, которая встала у моей постели. Я была вне себя от гнева и возмущения. Я даже не могла выйти в туалет. У меня было немного времени, чтобы набросить на себя домашний халат и затем за ширмой — легкую одежду и красивый пеньюар.

Офицер вернулся, но уже с часовым, двумя рабочими и 10–12 матросами, которые заполнили всю мою спальню. Он сел за мой письменный стол и стал брать все: мои письма, записки, трогать каждый лист бумаги, лишь бы найти компрометирующие меня документы. Даже мое датское Евангелие, на котором рукою моей любимой мамы было написано несколько слов, — все было брошено в большой мешок и унесено. Я страшно ругалась, но ничего не помогло.

Так я сидела, замерзшая, в течение трех часов, после чего они направились в мою гостиную, чтобы и там произвести обыск. Матросы ходили по комнате в головных уборах и смотрели на меня; противные, дрянные люди с нахальными, бесстыжими лицами. Нельзя было поверить, что это были те, которыми мы прежде так гордились. Никто не может представить себе, что я чувствовала от гнева и негодования! Такой стыд и позор! Никогда в жизни я не забуду этого и боюсь, что никогда не смогу простить это их ужасное поведение и беспардонное обращение. Все мы были арестованы, каждый в своей комнате, до 12 часов, после чего, наконец, получили первое кофе, но не получили разрешения покинуть дом. Ужасно!

Я думала о А. М. (великий князь Александр Михайлович.), который был разбужен таким же образом, и у него тоже все было перерыто и разбросано по полу. Я никогда в своей жизни не видела ничего подобного. Все это было для меня шоком. Я чувствовала себя убийственно плохо и совершенно не могла после этого спать. Невозможно было поверить, чтобы наш собственный народ обращался с нами так же, как немцы обращались с русскими в Германии в начале войны…»

По свидетельству лейб-казака Тимофея Ксенофонтовича Ящика, женщина, состоявшая в команде, была так активна и изобретательна, что перевернула в доме содержимое шкафов и чемоданов и советовала солдатам вспарывать подушки и одеяла, чтобы посмотреть, не скрыто ли что-нибудь внутри.

Обыск был произведен также у Александра Михайловича. У него потребовали ключ от его бюро и оружие. При обыске матросы обнаружили лишь два десятка старых ружей винчестер с яхты, принадлежащей великому князю, о существовании которых, по свидетельству Феликса Юсупова, совершенно забыли. «После полудня офицер, командовавший экспедицией, человек крайне нахальный и неприятный, — вспоминал Феликс Юсупов, — явился известить великого князя, что он должен арестовать Императрицу, которую называл „Марией Федоровной“. Он утверждал, что она оскорбляет Временное правительство. Тесть с трудом его утихомирил, указав, что не следует запускать матросов в комнату к пожилой даме, тем более в 5 часов утра, и вполне естественно, что она сочла это возмутительным».

У Марии Федоровны изъяли все письма, некоторые вещи и Евангелие (позже его вернули), привезенное из Дании. По счастливой случайности не тронули семейную шкатулку с драгоценностями. Когда императрице предложили подписать показания как «бывшая императрица России», она написала: «вдова Императора Александра III».

«Я была бы счастлива умереть, — писала Мария Федоровна Ольге Константиновне, — только бы не переживать весь этот ужас. Однако на все Воля Божья! Но все-таки трудно понять, как Господь допускает все эти несправедливости и все плохое, что происходит вокруг».

Обыск был произведен также в Чаире, где проживал великий князь Николай Николаевич. О том, кто дал санкции на проведение обыска и был инициатором этих действий, рассказывает Роман Романов, находившийся в то время в Крыму. По его свидетельству, в ту ночь в Чаир прибыл комиссар от Временного правительства и потребовал встречи с великим князем Николаем Николаевичем. Камердинер разбудил великого князя, который принял посланца в гостиной. Комиссар, представившийся подполковником Верховским, заявил, что он по приказу Временного правительства должен произвести в доме обыск. Как свидетельство своих полномочий он предъявил приказ, полученный им от командующего Черноморским флотом контр-адмирала Лукина, а также копию телеграммы Временного правительства. «Когда дядя Николаша, — пишет Роман Романов, — прочитал оба текста, он в присутствии Верховского сделал копии и попросил комиссара поставить на них подпись, подтверждающую точность написанного, что Верховский и сделал». В документе говорилось:

«Срочно. Секретно

Подполковнику Верховскому

Согласно приказу Временного правительства Вам поручается отправиться в Ялту вместе с членами Севастопольского Центрального комитета, представителями армии, флота и рабочих организаций и по договоренности с местными комиссарами принять меры к обеспечению безопасности Южного берега Крыма от контрреволюционеров и контрреволюционной пропаганды.

При сем прилагаем копию телеграммы Временного правительства за ном. 4689 от 17 апр. сего года для исполнения.

Контр-адмирал Лукин

Временно назн. начальник штаба капитан I ранга Смирнов лейтенант Ковенко».

В телеграмме Временного правительства, представленной Верховским, говорилось:

«В Севастополь.

В соответствии с решениями Временного правительства комиссарам на местах приказано взять под охрану бывшую Царскую семью, установить комендантский надзор над всеми воинскими подразделениями, расположенными вокруг Ялты. Все члены Царской семьи по возможности должны быть сконцентрированы в одном или в двух именьях. Военный надзор должен быть усилен, и по команде местных Советов должны быть созданы состоящие из офицеров, матросов и солдат войсковые подразделения. Членам Царской семьи запрещается принимать с фронта военных лиц. Использование автомобилей временно и под охраной разрешить. Вся корреспонденция должна контролироваться. Наблюдение за пребыванием членов Царской семьи по возможности возложить на Исполнительный Комитет и лично Верховского.

Необходимо также устранить от членов Царской семьи всех военнослужащих и людей иностранного происхождения. План привести в исполнение сразу, без предупреждения. Немедленно проинформировать об исполнении приказа.

Князь Львов, Керенский».

Подлинность копии подтверждена временным начальником штаба Черноморского флота капитаном 1-го ранга Смирновым. На документе, с которого великий князь Николай Николаевич сделал копию текста телеграммы Временного правительства, стояла подпись: «Подтверждаю. Подполковник Верховский».

========================================

19 мая газета «Ялтинская новая жизнь» перепечатала из петроградской газеты «Русские ведомости» заметку под заголовком «Странная история». В ней говорилось: «Адмирал Колчак отдал следующий приказ: „Военный и морской министр Керенский приказал мне немедленно установить, кем и по чьему приказу был произведен обыск в Ай-Тодоре, Чаире и Дюльбере у членов семьи Романовых, т. к. Временное правительство никаких распоряжений по этому вопросу не делало, разыскать и вернуть по принадлежности все украденное; вопрос о возмутительном поведении лиц, производивших обыск, поставить на суд чести. Производство расследования носит спешный характер, поэтому предписываю его закончить в возможно непродолжительное время“».

Так Временное правительство пыталось замести следы. Между тем согласно майской инструкции Севастопольского совдепа контакты лиц, проживающих в Ай-Тодоре, Чаире и Дюльбере, между собой, а также с «внешним миром» (имелись в виду Ялта и другие населенные пункты по Крымскому побережью) должны были быть прекращены. «Сношения» разрешались лишь в особых случаях и только с согласия начальника охраны. Лица, приезжающие из России, допускались также по разрешению Севастопольского совета.

Все имения — Ай-Тодор, Чаир и Дюльбер находились под наблюдением команды, состоявшей из семидесяти двух человек, большей частью матросов Черноморского флота и солдат Ялтинской дружины под командованием прапорщика В. М. Жоржелиани. Караульные посты были соединены между собой, а также с канцелярией начальника охраны, находившейся в имении Чаир, полевыми телефонами. Телефонная связь с Ялтой и Севастополем поддерживалась через станцию Кореиз. Проезд производился «через специальные ворота». «Лица, выезжающие в неуказанные ворота», должны были арестовываться. Эти правила распространялись на всех «входящих и выходящих из имений».

«Мы живем совсем отрезанными от мира, — писала Мария Федоровна великой княгине Ольге Константиновне, — на нас смотрят как на настоящих преступников и очень опасных людей. Трудно в это поверить… Каждый раз, когда куда-либо выезжаем, мы должны спрашивать разрешение караульного. Ежедневное маленькое унижение. Они (охрана) никогда не здороваются. Стоят в своих будках или выходят с газетой в руках и сигаретой во рту, чтобы закрыть за нами калитку…»

За всеми проживавшими в Ай-Тодоре, Чаире и Дюльбере устанавливалось тайное наблюдение, которое должно было осуществляться под руководством ЦИК Севастопольского совдепа его специальными уполномоченными — рабочими Акимовым и Бобковым. Им же поручалась организация цензуры писем и телеграмм, адресованных членам царской семьи и исходящих от них.

======================================

По жалобам Александра Михайловича и его жены Ксении Александровны относительно краж, имевших место во время майского обыска в Ай-Тодоре, из Севастополя прислали следственную комиссию, 1 июня 1917 года все члены бывшей императорской семьи были заслушаны.

Сохранилось письмо, написанное Марией Федоровной тремя неделями позже в Павловск греческой королеве Ольге Константиновне Романовой, где описаны те унижения, которым она и другие члены императорской семьи тогда подверглись:

«…Новая комиссия, состоящая из 14 лиц, прибыла из Севастополя, чтобы провести допрос по обстоятельствам дела. Комната была оборудована под трибунал с большим столом, вокруг которого сидели генерал и другие судьи. Нас всех вызывали, и мы должны были отвечать на все поставленные вопросы. Для того чтобы не говорить, я сделала на листке бумаги короткую запись. К счастью, у меня был Сандро, и это придавало мне силы. Я сидела между матросом и солдатом, дрожа от гнева и негодования по поводу неслыханного обращения.

После того, как бумага была зачитана и начался допрос, один из судей спросил меня, могу ли я вспомнить, что я говорила тем, кто делал обыск. Я отвечала громким и отчетливым голосом: „Естественно, я могу вспомнить. Это более чем вероятно, особенно когда вас будят ночью посторонние люди в вашей спальне“. Какие слова я говорила, я не могу вспомнить. Они были записаны в новом протоколе, который был затем подписан. Ты можешь представить, как я кипела внутри себя от гнева и возмущения. Эта комедия продолжалась полчаса, после чего я, наконец, получила разрешение уйти».

Александра Георгиевна. Прнцесса Греческая


Доброго дня всем, кто меня читает. И снова прошу прощения за длительный перерыв, вдохновение оно такое, вредное и непостоянное. Начну с небольшого вступления, во время своего «простоя» я читала довольно увесистое собрание биографических материалов о Великом князе Сергее Александровиче, и в этом материале очень часто фигурирует имя его младшего брата Великого князя Павла Александровича, вероятно, это и натолкнуло меня написать сразу группу статей о всех дамах, связанных с именем Павла Александровича. А дам этих оказалось, как ни странно, много, и судьбы их настолько тесно переплетены друг с другом, что мне показалось логичным и правильным писать о них подряд, без отступлений на других милых леди.

Великий князь павел Александрович. 1891 г.

Великий князь павел Александрович. 1891 г.

Начнем мы сегодня с первой супруги Великого князя Павла Александровича, Великой княгини Александры Георгиевны. Строго говоря, информации у меня о ней крайне мало, слишком недолог был ее жизненный путь, слишком мало о ней информации, кроме того, рядом с ней было много ярких личностей, на фоне которых юная девушка просто терялась.

Великая княгиня Александра Георгиевна. Около 1890 г.

Великая княгиня Александра Георгиевна. Около 1890 г.

Итак, родилась наша героиня 18 августа 1870 года в Греции, Александра, принцесса Греческая и Датская, таков ее титул. Она третий ребенок и старшая дочь своих родителей, короля Греческого Георга I, и его супруги Великой княгини Ольги Константиновны, королевы Греческой, Нашей королевы Ольги, как ее называли в Греции. Как мы уже с вами знаем, Ольга Константиновна родная внучка императора Николая I, стало быть, новорожденная принцесса его правнучка. А по отцу она родная племянница Великой княгини Марии Федоровны, cупруги будущего императора Александра III.

Великая княгиня Ольга Константиновна, королева Греческая.  Около 1870 г.

Великая княгиня Ольга Константиновна, королева Греческая. Около 1870 г.

Король Греции Георг I. Автор неизвестен. После 1864 г.

Король Греции Георг I. Автор неизвестен. После 1864 г.

Юная принцесса получила достойное для себя образование и воспитание, знала несколько языков, умела рукодельничать, была весьма начитана, неплохо разбиралась в художественной литературе. Одним словом все, как и положено для принцессы. Росла Александра очень милым, приятным ребенком, она вообще всеобщая любимица, легкий характер, доброта, это отмечали все ее знавшие, а знали ее многие, в том числе и при Российском императорском дворе, где мать Александры, Ольга Константиновна, бывала часто, приезжая не одна, а с детьми. Да и в Грецию родственники из России приезжали часто. Наведывался туда и Великий князь Павел Александрович, сын императора Александра II и императрицы Марии Александровны, он кузен Ольги Константиновны, и их отношения всегда были очень теплыми, да и состояние легких Великого князя оставляло желать лучшего, ну а где можно лучше поправить здоровье, как не в теплом климате Греции. И, как иногда пишут, между Павлом и Александрой вспыхнула любовь, Великий князь не устоял перед обаянием и молодостью юной принцессы.

Принцесс Греческая и Датская Александра. Около 1874 г.

Принцесс Греческая и Датская Александра. Около 1874 г.

Принцесс Греческая и Датская Александра

Принцесс Греческая и Датская Александра

Увы, это не совсем верно. Павел, по некоторым данным был увлечен другой женщиной, которая никоим образом ему принадлежать не могла. Кто она? Великая княгиня Елизавета Федоровна, супруга его старшего брата Сергея Александровича. Сергей обожал своего младшего брата, и Павел очень много времени проводил в его семье, Сергей же очень переживал за него, видя, что сердце брата неспокойно. Переживания его были основаны не на опасениях, что между Елизаветой и Павлом может «что-то быть», а на том, что эта безнадежная любовь может привести к краху будущей семейной жизни младшего брата. Время шло, и Павел, то ли полностью осознав безнадежность своих чувств, то ли благодаря разговорам с братом, а может благодаря и тому и другому, решается на создание собственной семьи.

Великий князь Сергей Александрович с супругой Великой княгиней Елизаветой Федоровной. 1884 г.

Великий князь Сергей Александрович с супругой Великой княгиней Елизаветой Федоровной. 1884 г.

В 1888 году он делает предложение принцессе Александре, которое с радостью было принято не только ею, уже влюбленной в Великого князя, но и ее семьей, а также родственниками самого Павла. Ну а то, что Павел двоюродный дядя Александры, никого не смущало, не первый, да и не последний раз заключались такие близкородственные браки. Вот, что писал тогда о ней В.Ф. Джунковский, адъютант Великого князя Сергея Александровича: «3 июня состоялся торжественный въезд в столицу невесты Вел. Кн. Павла Александровича, дочери Греческого короля. <…> Затем была и свадьба. Молодая Великая Княгиня Александра Георгиевна оказалась удивительно милой женщиной, доброй, простой в обращении, подкупающей своей приветливостью. Ко мне она как-то очень быстро отнеслась весьма доброжелательно – и на вечерах и балах очень часто приглашала меня танцевать с нею. Она так просто всегда и умно обо всем рассуждала, знала хорошо жизнь, что, беседуя с нею, забывалось, что говоришь с Великой Княгиней…»

Великий князь Павел Александрович с невестой принцессой Греческой Александрой. 1888 г.

Великий князь Павел Александрович с невестой принцессой Греческой Александрой. 1888 г.

4 июня 1889 года в Петербурге состоялось пышное бракосочетание Великого князя Павла Александровича и принцессы Александры, жениху 28 лет, невесте 18. Вообще Великой княгине Александре Георгиевне изначально, можно сказать, повезло. Судите сами: ей не пришлось принимать другую веру, она от рождения православная, так что никаких стрессов, связанных со сменой религии у нее не было. Свекра и свекрови у нее нет, на троне старший брат ее мужа, император Александр III, супруга же его, Мария Федоровна, ее родная тетушка и оба они очень благоволили юной супруге Павла. Сергей же был просто счастлив, Александру он просто обожал, и молодая семья частые и постоянные гости в имении Сергея Александровича Ильинском.

Великий князь Павел Александрович с супругой Великой княгиней Александрой Георгиевной. 1889 г.?

Великий князь Павел Александрович с супругой Великой княгиней Александрой Георгиевной. 1889 г.?

Император Александр III с супругой императрицей Марией Федоровной. После 1890 г.

Император Александр III с супругой императрицей Марией Федоровной. После 1890 г.

Казалось бы, что еще нужно для счастья? Александра обаятельна и мила, она нравится не только родственникам мужа, но и придворным, а этого добиться сложнее. Муж с ней нежен, ласков, заботлив, дом их на Английской набережной, роскошен, а буквально через несколько месяцев после свадьбы становится ясно, в молодой семье грядет пополнение. Казалось бы, все это залог для счастливого брака, однако, Александра Георгиевна поначалу иногда казалось чем-то опечаленной… Что было тому причиной? Может быть взгляд Павла, когда он смотрел на Елизавету Федоровну... А может просто иногда тосковала по теплой Греции, и с трудом привыкала к суровому климату Петербурга? Однако, как говорят в народе, «стерпится-слюбится», Павел очень привязался к своей молодой жене и был с ней счастлив, да и Александра постепенно освоилась и с увлечением занималась, например, шитьем костюмов для домашних театральных спектаклей.

Великий князь Павел Александрович с супругой Великой княгиней Александрой Георгиевной. 1890 г.

Великий князь Павел Александрович с супругой Великой княгиней Александрой Георгиевной. 1890 г.

Рождение 6 апреля 1890 года дочери Марии еще больше укрепило брак супругов, крестным же для новорожденной стал Великий князь Сергей Александрович, ее родной дядя. И хотя роды дались юной матери тяжело, Александре пришлось поправлять здоровье на курорте в Франценсбаде, где, в том числе, лечили и болезни связанные с гинекологией, но меньше, чем через год после рождения Марии, юная Великая княгиня вновь ждет ребенка.

Великая княгиня Александра Георгиевна с дочерью Великой княжной Марией Павловной. 1890 г.

Великая княгиня Александра Георгиевна с дочерью Великой княжной Марией Павловной. 1890 г.

В сентябре 1891 года молодая семья гостила в Ильинском, все вместе гуляли вдоль реки, решили покататься в лодке, при посадке в лодку Александра теряет равновесие, ударяется о борт… Начинаются преждевременные, тяжелейшие роды… Впрочем, это история из области легенд, по другим данным никакой лодки не было, Великая княгиня вообще очень тяжело переносила беременность, и очень плохо себя чувствовала, часто жаловалась на общее недомогание и постоянные головные боли. Хотя, собственно, какая теперь разница, что именно привело к трагедии. Великую княгиню спасти не смогли, она скончалась, не приходя в сознание спустя неделю после того, как родила сына Дмитрия. Эклампсия. Этого диагноза боятся врачи и сегодня, и сейчас от него гибнут женщины, а уж тогда…

Великая княгиня Александра Георгиевна. 1889 г.

Великая княгиня Александра Георгиевна. 1889 г.

Павел был безутешен, может быть именно в этот момент он понял, что жену свою любил, что был с ней счастлив, смерть супруги стала для него чудовищным ударом. Ненамного меньше Павла переживал и его брат Сергей. Комнату, где скончалась Александра, он запер на ключ, запретив в ней что-либо менять. В память о погибшей невестке он распорядился основать Ильинский роддом с яслями для простых женщин, оборудованный самым лучшим образом, который всегда пользовался неизменными вниманием и заботой Сергея Александровича, любимое же до того времени Ильинское, с тех пор стало для него место скорби и печали. Кстати, по воспоминаниям одной из крестьянок, после родов в Ильинском роддоме женщины получали по 25 (!) рублей, детское белье и два воза дров. Роддом этот благополучно просуществовал до 1960 (!) года, и не далее как в сентябре этого года довелось читать заметку о его реставрации и восстановлении, конечно, уже как музейного объекта.

"Ильинский родильный приют"

"Ильинский родильный приют"

Сергей страшно тяжело переносил смерть юной Великой княгини, в своих дневниках, письмах, он, спустя много лет, о дне смерти Александры Георгиевны отзывается как об одном из самых скорбных дней своей жизни: «Ужасный день, ужасное воспоминание». Вероятно, поэтому он так и не смог до конца понять своего брата, который клялся над могилой своей юной жены, что никогда у его детей, Марии и Дмитрия, не будет мачехи, и у которого уже в середине 1893 года был весьма бурный роман с Ольгой Валериановной Пистолькорс, но об этой даме я напишу позже, равно, как и о роли Великого князя Сергея Александровича в жизни своих племянников. Пока же вернемся к нашей героине.

Великий князь Сергей Александрович. 1898 г.

Великий князь Сергей Александрович. 1898 г.

А что еще о ней можно написать? Да собственно, ничего. Короткая жизнь, посвященная мужу и дочери. Какими-то яркими делами, поступками, в России она отметиться не успела, да и до того ли ей было? Две тяжелые беременности, плохое здоровье, после вскрытия тела было обнаружено, что она страдала болезнями почек, они были практически разрушены, нефрит, а так же сердца, врожденная сердечная недостаточность.

Великая княгиня Александра Георгиевна.  1890 г.

Великая княгиня Александра Георгиевна. 1890 г.

Скончалась Александра 12 сентября 1891 года, меньше, чем за месяц до смерти ей исполнился 21 год. Король и королева Греческие, родители нашей героини, спешно вызванные в Ильинское, прибыли туда спустя час после смерти своей дочери. 18 сентября в Петербурге состоялось погребение Великой княгини в Петропавловском соборе, и поныне ее надгробие можно увидеть, только под мраморным камнем сейчас пустая могила, это, так называемый, кенотаф.

Александра Георгиевна. Прнцесса Греческая

Еще в 1939 году Греческое правительство обратилось к Советскому правительству с просьбой разрешить перенести останки Великой Княгини Александры Георгиевны на родину. Согласно некоторым данным разрешение было получено в обмен (по негласному приказу Сталина) то ли на пару трамвайных вагонов, то ли на мощный бульдозер… Какое было дело Советскому правительству до какой-то там, никому неизвестной, греческой принцессы, а вот бульдозер – вещь! Гроб был извлечен из склепа собора и на греческом корабле перевезен на родину. Последний покой Александра обрела на родине, на королевском кладбище Татой, рядом с отцом, матерью, братьями.

Александра Георгиевна. Прнцесса Греческая

Наверное, это было правильным решением. Александра Георгиевна в Петропавловском соборе, если так можно выразиться, была в полном одиночестве. Супруг ее, хоть и лежит где-то недалеко, совсем рядом с Петропавловским собором, но место его точного захоронения, после массового расстрела Великих князей в крепости, так до сих пор и не найдено, да, наверное, уже и не найдется. Дети же Александры Георгиевны, Дмитрий и Мария, покоятся вместе в дворцовой церкви на острове Майнау, принадлежащего семье Бернадот, об этом тоже расскажу в соответствующей статье о Марии Павловне. Даже могилы Сергея Александровича и Елизаветы Федоровны, так любивших Александру, находятся далеко. Так пусть наша сегодняшняя героиня, о которой в России знают очень немного, будет спокойна там, где о ней помнят, как о дочери Нашей королевы Ольги.

Великая княгиня Александра Георгиевна. 1890 г.

Великая княгиня Александра Георгиевна. 1890 г.

Оглавление всех статей тут


Март 1917, Мария Федоровна в Киеве

Вечером 9 марта вдовствующая императрица и сопровождавшие ее лица прибыли в Киев. Здесь все изменилось. На вокзале их никто не встречал — ни губернатор, ни казаки, раньше всегда стоявшие у дверей вагона. Поезд остановился у дверей царского павильона, как это бывало всегда, но теперь не было красной дорожки, которая всегда расстилалась у дверей вагона и вела в павильон. Она лежала свернутой, так что приехавшие вынуждены были перешагивать через нее, чтобы идти дальше. Царские короны с дверей вагона также были сняты. «Доехав до дворца, — пишет Зинаида Менгден, — мы увидели пустой флагшток. Царского штандарта не было. В вестибюле дворца стояли губернатор и дворецкий, а рядом несколько полицейских служащих. Я увидела, что они сменили свои блестящие пуговицы на униформе на обычные черные».

По возвращении в Киев Мария Федоровна, по воспоминаниям ее дочери Ольги Александровны, была неузнаваема: «Я никогда не видела мать в таком состоянии. Сначала она молча сидела, затем начинала ходить туда-сюда, и я видела, что она больше выведена из себя, нежели несчастна. Казалось, она не понимала, что случилось, но винила во всем Аликс» (императрицу Александру Федоровну.).

Неделю спустя, в письме к Ольге Константиновне — греческой королеве, находившейся тогда в Павловске, с которой Мария Федоровна всегда сохраняла близкие доверительные отношения, она изливала накопившуюся боль:

«Сердце переполнено горем и отчаянием. Представь, какие ужасные, не поддающиеся никакому описанию времена нам еще предстоит пережить. Я не пойму, как я жива после того, как обошлись с моим бедным, любимым сыном. Я благодарю Бога, что была у него в эти ужасные 5 дней в Могилеве, когда он был так одинок и покинут всеми. Это были самые страшные дни в моей жизни. Слишком сильные испытания посылает нам Господь, и мы должны нести их с достоинством, без ропота. Но так нелегко терпеть, когда вокруг такая людская злоба и ярость. Какие унижения и какое равнодушие пережил мой несчастный Ники, я не могу тебе передать. Если бы я не видела это своими глазами, я бы никогда этому не поверила. Он был как настоящий мученик, склонившийся перед неотвратимым с огромным достоинством и неслыханным спокойствием. Только однажды, когда мы были одни, он не выдержал, и я одна только знаю, как он страдал и какое отчаяние было в его душе! Он ведь принес жертву во имя спасения своей страны, после того как командующие генералы телеграфировали ему и просили об этом. Все они были одного мнения. Это единственное, что он мог сделать, и он сделал это!» С глубокой болью писала она о ситуации в армии: «Началось брожение в армии. Солдаты убивают офицеров и не хотят больше сражаться. Для России все будет кончено, все будет в прошлом…»

Из письма императрицы Марии Федоровны Ольге Константиновне:

«Мой бедный Ники, с которым я встретилась, — был как арестованный в своем собственном поезде. Все было отвратительно и ужасно. Даже в последний момент они, подлецы, использовали свою власть, чтобы запретить генералу Нилову сопровождать его. Единственный человек, с кем он мог еще посоветоваться!

Я была вне себя от гнева и возмущения. Представь, что у меня даже не было слез. Я никогда бы не поверила, что в России я могла бы пережить подобное обращение. Лучше было бы, если бы они (семья Николая II.) могли уехать немедленно, хотя дети и больны корью, чтобы не произошло чего-либо еще более худшего». И далее: «Как могли подданные так быстро сменить любовь на ненависть! Это непонятно, и все же я уверена, что их любовь к царю глубока и не может так сразу измениться. Теперь ликуют от радости при слове свобода, и никто не понимает, что это хаос и бесовские игры. Однако есть также много других, которые проявляют симпатии, и я получаю много трогательных писем».

Тремя днями позже в другом письме к Ксении Мария Федоровна писала: «Она (императрица Александра Федоровна.) никогда не могла понять, что она делала. Она слишком горда и слишком упряма. Я прихожу в ужас при мысли о том, что случилось. Дети больны, и я не могу помочь, если бы они могли только уехать как можно скорее. Только вчера в Могилеве английский генерал Вильямс и его французский коллега говорили о том, что Ники необходимо уехать…»

В письме от 13 марта 1917 года из Киева сестре Ксении великая княгиня Ольга Александровна старается пересказать случившееся, хотя и признается, что «пережитое не поддается описанию». «Несчастная М[ама], — пишет она, — не может осознать всего, ее позиция в жизни состоит в том, чтобы жить понемногу, потихоньку. Мы постоянно обсуждаем ситуацию, сначала все приводит ее в состояние неистовства и ярости, потом она постепенно немного успокаивается, приходит в себя и смиряется со всем. Если бы только можно было не опасаться за судьбу Ники и детей. Я бы не беспокоилась, будь они на английской территории, а ты? К нашему двоюродному брату я чувствую неприязнь. Все его письма напечатаны». (По-видимому, речь идет о письмах великого князя Николая Михайловича, в которых он выступил с резкой критикой императрицы Александры Федоровны и Николая II.)

Несмотря на уговоры ближайших родственников, Мария Федоровна не хотела покидать Киев и переезжать в Крым, мотивируя свой отказ тем, что желает быть ближе к своему сыну. Великий князь Александр Михайлович вспоминал: «Я просил великую княгиню Ольгу Александровну постараться убедить Вдовствующую Императрицу переехать в Крым. Вначале я встретил решительный отпор: она не хотела уезжать от Ники еще дальше. Если это новое варварское правительство не позволит Ники приехать в Киев, заявила она (после того как нам удалось ей разъяснить настоящее положение Государя), то почему же она не могла сопровождать его в сибирскую ссылку? Его жена Аликс слишком молода, чтобы нести бремя страданий одной. Она чувствовала, что Ники очень нуждается в поддержке матери».

Мария Федоровна продолжала, к большому беспокойству окружающих, посещать госпиталь. Только после того, как в один из дней, когда, подъехав к зданию госпиталя, она увидела закрытыми госпитальные ворота, а главный врач, ссылаясь на мнение медперсонала, прямо заявил, что ее присутствие является нежелательным, вдовствующая императрица дала свое согласие на отъезд из Киева. К этому времени Киевский местный совет издал приказ о необходимости всем членам бывшей императорской семьи покинуть Киев. Как вспоминал Александр Михайлович: «Нам пришлось почти что нести Императрицу на вокзал. Она боролась до последней минуты, желая оставаться и заявляя, что предпочитает, чтобы ее арестовали и бросили в тюрьму».

Похоже, тайна заснеженных пиков Плутона разгадана

earth-chronicles.ru

На снимках Плутона, сделанных в 2015 году, ученые с удивлением обнаружили ландшафт, очень похожий на земные горные пейзажи. Но если на Земле чем выше, тем холоднее, то на Плутоне все наоборот. Откуда же снег и ледники на вершинах? Исследователям наконец удалось ответить на этот вопрос, сообщает NRK.

В 2015 году космический аппарат «Новые горизонты» впервые сделал уникальные снимки Плутона. Никогда раньше у ученых не было возможности изучить сложный ландшафт этой карликовой планеты.

Фотографии вызвали большой ажиотаж. В частности, на них запечатлены горы с белыми вершинами, очень похожие на те, что есть у нас дома, на Земле.

«Плутон — очень интересная планета. До 2015 года мы думали, что это лишь маленькое мертвенно-ледяное небесное тело. Но фотографии показали нам совершенно невероятные ландшафты», — говорит геолог Ханс Эрик Фосс Амундсен (Hans Erik Foss Amundsen).

С тех пор ученые пытались разобраться, что же это за заснеженные вершины на карликовой планете Плутон. Ни на одной планете Солнечной системы таких ландшафтов не наблюдали — за исключением Земли.

Но одно ученые никак не могли понять.

Страна Наоборотия

На Земле благодаря атмосфере чем выше мы находимся, тем холоднее. А еще когда воздух поднимается вверх, он расширяется из-за снижения давления — и мы получаем снег.

Но на Плутоне все устроено по-другому. Там дела обстоят более-менее наоборот.

У этой карликовой планеты очень тонкая атмосфера, состоящая из азота со следами метана и окиси углерода. Благодаря солнечным лучам чем выше, тем теплее вокруг.

Так как же получилось, что горные вершины Плутона покрыты снегом и льдом?

Исследователям потребовалось несколько лет, чтобы найти ответ на этот вопрос. Их работа опубликована в Nature Communications.

Метановый иней

Плутон причислен к разряду карликовых планет, а открыл его в 1930 году Клайд Уильям Томбо (Clyde William Tombaugh). Температура на поверхности Плутона — почти 240 градусов ниже нуля. Он находится примерно в 40 раз дальше от Солнца, чем Земля.

Чтобы разобраться со снежными пиками Плутона, ученые прибегли к так называемой климатической модели. Благодаря ей они смогли проводить различные эксперименты, отталкиваясь от того, какие газы есть в атмосфере планеты.

Например, обнаружили, что на определенной высоте атмосфера Плутона очень богата бесцветным горючим газом метаном. Роль этого газа на Плутоне можно сравнить с функцией водяной пыли на Земле.

Но только на определенной высоте воздух на Плутоне содержит достаточное количество метана, чтобы тот превратился в иней. Когда газ становится более концентрированным, он достигает точки насыщения и выпадает, как снег.

Вот почему этот «снег», или метановый иней, выпадает лишь на самых высоких вершинах.

Еще сюрпризы

Танги Бертран (Tanguy Bertrand) — кандидат наук и главный автор этого исследования. По его словам, возникновение таких похожих ландшафтов, как на Земле и Плутоне, в результате совершенно разных процессов — большая редкость.

Работа исследователей помогла решить еще одну загадку Плутона. Долгое время ученых занимал внешний вид ледников карликовой планеты. В отличие от наших широких и плоских ледников на Земле, на Плутоне у них высокие изогнутые хребты. Здесь также сыграл роль метан.

«Из-за сильного холода на Плутоне все очень необычно. Химические процессы сформировали высокие горы и глубокие долины. Это просто потрясающе», — говорит геолог Амундсен.

Ученые, занимающиеся Плутоном, продолжают работать с множеством фотографий, сделанных в 2015 году. Вполне можно ожидать, что в будущем мы раскроем и другие большие секреты этого маленького комочка льда.