February 18th, 2021

Предсвадебная Дагмар

Принцесса Дагмар приехала в Россию уже влюбленной в Русского Престолонаследника и чувствовала, что и он к ней питает большое чувство. Нельзя было не заметить, как он волнуется, когда остаются одни, с какой нежностью смотрит, как трепещет при поцелуе. Она старалась не разочаровать своего жениха, тонко и умело вела себя. Не отличаясь яркой природной красотой, Принцесса покоряла своей добротой, искренностью, какой-то чарующей женственностью, что на такого открытого человека, как Цесаревич Александр, производило самое благоприятное впечатление.

Дочь Датского Короля была удивительно элегантной на вечерах, на балах, на Царских охотах. Когда впервые, в сентябре 1866 года, присутствовала на Царской охоте в окрестностях Царского Села, то сумела произвести должный эффект. В элегантной, облегающей ее еще совсем девичий стан амазонке, в маленькой, под стать наезднице, шляпке, на рысистой лошади со стеком в руке Дагмар выглядела великолепно и невольно выделялась из группы дам, сопровождавших охотников-мужчин. Александр был очарован, и даже образ его кузины и подруги, принцессы Евгении Лейхтенбергской («Эжени»), слывшей первой красавицей Династии, сильно поблек рядом с «его Минни».

Неподдельное веселье на вечерах тоже подкупало. Александр Александрович видел ее раньше на праздниках в копенгагенских дворцах, но был приятно удивлен, что и в России, в мало знакомой еще обстановке, невеста вела себя так же непринужденно. При этом ни на секунду не выходила за рамки принятого придворного этикета, что говорило об уме и воспитанности.

На первом своем балу в Царском веселилась от души; танцевала и танцевала. Жених исполнил с ней мазурку, но на большее духу не хватило. Она же, почти без перерыва, два часа не останавливалась. Партнеров было более чем достаточно, так как каждому молодому Великому князю и члену Императорской Фамилии (не говоря уже о чинах двора) хотелось исполнить тур с будущей Цесаревной.

Дагмар всю жизнь любила блеск огней, звуки музыки, калейдоскоп туалетов, лиц, настроений. Она обожала балы. Всегда чувствовала себя легко и свободно в водовороте веселой суеты. Став женой, матерью, а затем — Императрицей, не изменила этой привязанности. До последних лет жизни Александра III с удовольствием, с каким-то даже самоотрешением погружалась в бальную стихию; часами, со знанием дела, исполняла все полагающиеся тому или иному танцу проходы, наклоны и фигуры.

Император Александр III знал об этой слабости жены, и даже когда себя неважно чувствовал, то и тогда порой оставался на балу дольше желаемого, лишь бы сделать приятное Минни. Та же могла до трех-четырех часов утра танцевать, не утомляясь. Когда же возвращались домой, то лишь тогда ощущала изнеможение и падала в постель почти без сил. Но наступал следующий вечер, начинался новый бал, и опять все повторялось. Это был какой-то сладостный наркотик, от которого ее с трудом избавили лишь время и годы.

В эти первые недели русской жизни Принцессу занимали не только предстоящие церемонии. Все время думала о повседневности будущей семейной жизни, о том, насколько долговечна любовь Саши. Будучи решительным человеком, она значительно легче могла подойти к самой щекотливой теме, обставив все дело весьма умело.

В воскресенье, 25 сентября, Цесаревич, как обычно уже, с несколькими родственниками зашел к невесте вечером поговорить. Небольшая компания скоро разошлась, а Минни и Александр остались вдвоем. Это была редкая приятность. И здесь Дагмар сделала, казалось бы, невозможное: она села на колени к жениху, поцеловала его и спросила, что он думает об их совместной семейной жизни; уверен ли он, что будет любить ее всегда? Большого и сильного русского витязя эта необычность, это близкое присутствие дорогой и желанной привело в сильное волнение, и он, чуть ли не стуча зубами от эмоций, сказал, что их отношения, как он вполне уверен, в будущем еще больше укрепятся. Невеста была счастлива, и они расстались с большой неохотой.

Чем ближе узнавал Принцессу Александр, чем больше с ней общался, тем сильнее и удивительней были впечатления. В один из дней он сидел у нее, они мирно беседовали, и вдруг будущая Цесаревна совершенно неожиданно встала, оперлась руками на два кресла и совершила переворот через голову. Жених был потрясен, и потом они вдвоем хохотали от души. Он знал, что Дагмар каждое утро делает гимнастику, что она ежедневно тренируется, обливается холодной водой, но что она способна на нечто подобное — он никогда не подозревал. Цесаревич видел выступление акробатов в цирке, а теперь выяснилось, что и его будущая жена способна выделывать «подобные кренделя». При этом Дагмар сказала, что не очень хорошо себя чувствовала, так как грустила после полученных из Дании писем и к тому же целый день мучилась желудком. Но внешне это было совсем незаметно.

Она была такая шаловливая, такая непосредственная, и это тоже вызывало симпатию. Она и потом много раз, к вящей радости мужа, будет делать при нем «колесо», и эти «забавные манипуляции» прекратятся лишь в зрелых летах.

По своему темпераменту они были довольно разные люди, но это различие не отдаляло друг от друга, а сближало. Принцесса была благодарна жениху, такому большому, милому, доброму. Ей нравилось, как он улыбался, как он курил свои любимые сигары, как гордо восседал на лошади; нравилась его молчаливая сосредоточенность, серьезная основательность. У него была своя лодка, и когда принцесса узнала, что она называется «Увалень», то не могла по-доброму не рассмеяться. Увалень, ее увалень… И не было сомнений, что Цесаревич защитит ее, слабую иностранку, от всех жизненных неурядиц, от злых, нехороших людей.

Рядом с ним было надежно и спокойно. Уже была полная уверенность, что Александр любит ее сильно и надежно. Даже начинал ревновать, что удивляло и радовало. В первые дни произошла маленькая история: на прогулке в парке весело болтала с кем-то из компании и так увлеклась, что сколько-то времени ни разу не посмотрела на Сашу. Он заметил, обиделся и высказал обиду. Она опешила вначале, но затем попросила прощения, которое тут же и получила.

Во всем же остальном существовало полное взаимопонимание. Они начали играть дуэтом: он на корнете, она — на фортепиано. Незатейливые, веселые мелодии Штрауса и Оффенбаха у них стали получаться сразу. Вместе рисовали. Дагмар уже неплохо владела карандашом и пером, а ее излюбленной темой были морские пейзажи. Она выросла у моря, и водная стихия никогда не оставляла ее равнодушной.

Каждый день Дагмар приходилось по несколько часов заниматься. Нормам Православия ее обучал священник, ректор Петербургской духовной академии И. А. Янышев (1826–1910), помогал и Александр. Она ему вслух читала по-русски молитвы, и Цесаревич удивлялся, как хорошо и быстро она это делала. Службу миропомазания несколько раз повторили, а затем показали Императрице. Мария Александровна была удовлетворена и в маленькой домовой церкви учила будущую невестку, как надо подходить к образам, как делать поклоны. Все получалось неплохо.

Чем ближе наступал торжественный момент, тем больше волновалась и Принцесса, и Цесаревич. У Александра было много забот. Дела по ремонту Аничкова дворца шли успешно, но время свадьбы приближалось, и все время мучил вопрос: успеют ли? Мебель, бронза и люстры были заказаны во Франции, и в середине октября первые предметы были доставлены в Петербург. Почти завершен был ремонт церкви, бани, работы по оформлению библиотеки, столовых, кабинетов, спален близились к завершению. К тому же времени прибыли экипажи, упряжь и лошади из Англии. Заведование конюшней поручили англичанину.

Все шло полным ходом, дел по устройству семейного очага было много, а все время приходилось отвлекаться. Заседания в Государственном Совете отнимали много времени, так как надо было не только сидеть несколько часов там, но и знакомиться заранее с бумагами, чтобы иметь свое мнение. После нескольких посещений Александру стали нравиться эти занятия, так как многое узнавать приходилось. Хотя он пока не имел права решающего голоса и не мог участвовать в голосовании, но внимательно слушал выступления, иногда кратко излагал собственный взгляд.

В среду, 12 октября 1866 года, наступил день миропомазания. Церемония происходила в Зимнем Дворце. Около 11 часов из Царских апартаментов по залам Дворца тронулась торжественная процессия. Виновница торжества была в простом белом платье и впервые — без всяких украшений. Вошли в Большую дворцовую церковь. Молитва прочитана безукоризненно. Свидетельницей по чину миропомазания была сама Императрица, которая подводила будущую жену сына к иконам и святому причастию. В России появилась новая «благоверная Великая княгиня Мария Федоровна».

Затем отслужили обедню. Вся процедура заняла не более полутора часов. В этот день была перевернута последняя страница в книге о Датской Принцессе Дагмар. Начиналась совсем другая жизнь.

Предсвадебный Александр

В среду, 12 октября 1866 года, наступил день миропомазания. Церемония происходила в Зимнем Дворце. Около 11 часов из Царских апартаментов по залам Дворца тронулась торжественная процессия. Виновница торжества была в простом белом платье и впервые — без всяких украшений. Вошли в Большую дворцовую церковь. Молитва прочитана безукоризненно. Свидетельницей по чину миропомазания была сама Императрица, которая подводила будущую жену сына к иконам и святому причастию. В России появилась новая «благоверная Великая княгиня Мария Федоровна».

Затем отслужили обедню. Вся процедура заняла не более полутора часов. В этот день была перевернута последняя страница в книге о Датской Принцессе Дагмар. Начиналась совсем другая жизнь.

Еще давно, когда впервые возникли предположения о переходе в Православие, она получила заверение Императора Александра II, что в России будет сохранено ее первое имя — Мария (полное ее имя — Мария-София-Фредерика-Дагмара). И вот все исполнилось, и она была благодарна. Александр с трепетом душевным любовался своей избранницей. Все прошло как нельзя лучше.

На церемонии присутствовала блестящая публика: члены Императорской Фамилии, дипломаты, высшие сановники империи. Некоторые из них впервые увидели ту, которой суждено в будущем стать царицей. Интерес был неподдельный, и все детали, малейшие нюансы процедуры и поведения пристально запечатлевались, чтобы затем рассказывать и пересказывать бессчетное количество раз в богатых гостиных впечатления того дня. Формально придраться было не к чему, но все равно, как всегда бывало, какие-то вещи кого-то непременно не устраивали.

Одним казалось, что Принцесса говорила «металлическим голосом», что она произносила слова, не понимая их смысла; другим привиделось, что она не чувствовала торжественности момента, так как у нее «были сухие глаза». Находились и такие, кто горевал об Императрице, которая, как показалось, была «излишне грустна». Когда они стояли рядом, Мария Федоровна и Мария Александровна, молодость и зрелость, то впечатление явно было не в пользу Царицы. Но ведь по-другому и быть не могло: весна всегда (почти всегда) радостней глазу, чем осень…

На следующий день, 13 октября, был обряд обручения. Опять, тем же порядком что и накануне, процессия прошла по залам Зимнего и вошла в церковь. Службу служил митрополит. Император взял за руку сына и его невесту и подвел их к алтарю. У молодых сильно билось сердце, и Цесаревич позднее написал, что оно никогда раньше «так не билось». Слова были сказаны, молитвы прочитаны. Александр и Мария вышли из церкви с кольцами на руках. Все было трогательно и торжественно.

Александр вместе со своей, теперь уже «полной невестой», зашел к ней. С ним были братья Владимир и Алексей и кузен Коля Аейхтенбергский. Все радовались и по случаю выпили целую бутылку шампанского. Затем — большой парадный обед с музыкой, солистами и хором. Позже в Белом зале Зимнего Дворца была церемония представления невесте дипломатического корпуса, а вечером — большой полонезный бал. Александр и Мария сделали десять туров. «Итак, первый шаг сделан! Дай Бог мне и ей счастливую супружескую жизнь», — записал перед сном Цесаревич.

Свадьба была назначена на 26 октября. Но затем, по нездоровью Императрицы, была отодвинута на 28-е. Времени оставалось мало, и Александр целыми днями был занят встречами, обсуждениями, продолжавшимися уроками, заседаниями в Государственном Совете, хлопотами по устройству Аничкова дворца. Эта круговерть изматывала и раздражала. Бесконечные визитеры с поздравлениями, депеши из всех концов света с какими-то общими словами, суета, суета.

Радости только и было, когда видел свою Минни. Они теперь вместе говели перед свадьбой, вместе молились. Невеста впервые исповедовалась в России. Но еще накануне церковной исповеди сообщила своему жениху, что в ее жизни была и еще одна любовь, в юности, она очень увлеклась молодым аристократом, сыном датского премьер-министра графа Мольтке. Александра эта откровенность ничуть не обескуражила. Все это было когда-то давно, в старые времена, а теперь все забыто и прощено. У них начинается совсем другая жизнь.

Стали съезжаться гости на свадьбу. Фреди прибыл 20-го октября, и сестра была так рада видеть брата. Ей было в эти дни очень непросто, требовалась поддержка, а никого из близких часто не бывало рядом. Родители далеко, Царица больна, Царь все время занят, а Александр, ее дорогой жених, мог бывать с ней лишь урывками. Затем приехал Прусский кронпринц Фридрих-Вильгельм, принц Герман Веймарский, а 25 октября, в сопровождении блестящей свиты, прибыл Наследник Английского Престола Альберт-Эдуард, муж сестры Александры.

Цесаревич встречал всех высокородных гостей, а с Принцем Уэльским быстро установились самые дружеские отношения. Сын Королевы Виктории попросил Русского Престолонаследника называть его просто «Берти» и быть с ним на «ты». И каждый день череда приемов, проходов, балов, официальных обедов, вечеров. Александр Александрович был вконец затормошен и душу изливал на страницах дневника.

За два дня до свадьбы написал: «Я теперь нахожусь в самом дурном настроении духа в предвидении всех несносных празднеств и балов, которые будут на днях. Право, не знаю, как выдержит моя милая бедная душка Минни все эти мучения. Даже в такие минуты жизни не оставляют в покое и мучат целых две недели. Это просто безбожно! И потом будут удивляться, что я не в духе, что я нарочно не хочу казаться веселым. Господи, как я буду рад, когда все кончится и наконец можно будет вздохнуть спокойно и сказать себе: теперь можно пожить тихо и как хочешь. Но будет ли это когда-нибудь или нет? Вот это называется веселье брачное. Где же оно и существует ли оно для нашей братии?

Пока я еще не отчаиваюсь и уповаю на Бога, хотя и тошно приходится иногда. Что меня больше всего огорчает, так это то, что прихожу иногда к моей бедной душке в таком расположении духа и не могу удержаться, чтобы скрыть это. Каково же ей выдерживать все это и слышать от меня вечное ворчание и неудовольствие. А она, душка, для меня пожертвовала всем и даже оставила своих родителей, мать и отца, родину свою покинула, а теперь я в таком настроении духа прихожу к ней, и постоянно почти такая история. Да укрепит нас Господь Бог в эти важные минуты нашей жизни. Все упование мое на Него!»

За день до свадьбы состоялось освещение церкви в Аничковом. Был молебен, затем окропление святой водой главных помещений. Присутствовали Царь, Царица, их дочь Мария. Императрица лично взялась украшать будуар Минни. В тот день отец дал наставления сыну насчет семейной жизни. Днем была еще встреча с принцем Уэльским, который позабавил веселым рассказом о своей свадьбе и времени накануне ее. Этот последний предсвадебный день так долго тянулся. Вечером отец и мать благословили Александра и Марию образами, обняли, поцеловали, пожелали счастья. Императрица не могла сдержать слез, а Минни хоть и крепилась, но тоже была недалека от того, чтобы разрыдаться.

Вечером была еще одна беседа, очень важная для Цесаревича. К нему пришел лейб-медик Н. Ф. Здекауэр (1815–1897) и имел с женихом разговор весьма интимного свойства. Он сообщил ему то, что должен знать невинный юноша, которому предстоит встреча с новобрачной в опочивальне. В ночь перед свадьбой Александр плохо спал, его мучили разные мысли, да к тому же брат Владимир, с которым его поместили в одной комнате в Зимнем Дворце, «храпел как лошадь».

Свадьба, первый день после у Саши и Минни

Наконец-то наступило это долгожданное число, этот день — 28 октября, который навсегда останется в их жизни самым радостным и счастливым. Не только они его будут отмечать; на несколько десятилетий он станет праздником всей Императорской Фамилии.

Встали около половины девятого. Чашка кофе, приход друзей и родственников. Затем — обедня в Малой церкви, где присутствовали только четверо: Царь, Царица, Минни и Александр. По окончании разошлись по своим комнатам и стали одеваться к свадьбе. Цесаревич быстро надел щеголеватый мундир казачьего Атаманского полка, шефом которого был. Но потом долго пришлось ждать, когда закончат облачать в свадебный наряд невесту.

Когда двери отворились, то Александр замер в восхищении. На его Минни был сарафан из серебренной парчи, малиновая бархатная мантия, обшитая горностаем, на голове — малая бриллиантовая корона. Невеста была великолепна.

Процессия тронулась в церковь. В начале 2-го дня состоялось бракосочетание по обычному чину. Император Александр II взял их за руки и подвел к алтарю. Венцы над головами держали: у него — братья Владимир и Алексей, над ней — Датский Принц Фредерик и Николай Лейхтенбергский. Вся церемония не заняла много времени, но стоила многих переживаний и жениху и невесте, теперь соединивших свои жизни перед алтарем.

Последующее было утомительным и малоинтересным для новобрачных. Парадный обед в Николаевской зале с музыкой и пением. Поздравления, тосты за счастье молодых. Вечером в концертном зале молодые принимали поздравления дипломатического корпуса, а по окончании в Георгиевском зале — полонезный бал. Народу «была пропасть», и стояла страшная духота. Затем, пройдя торжественным шествием по всем парадным залам, молодые в золотой карете отбыли в Аничков, где был накрыт ужин для членов Фамилии.

Цесаревна первый раз была в своем доме, она была теперь здесь хозяйка, но мало что видела и никак не могла освоиться. Ужин был утомительным, и было видно, что все устали, особенно новобрачные. Скоро все разъехались, остались лишь Александр II и Мария Александровна. Царица удалилась в комнаты Минни, а Император остался с сыном. Родители готовили детей к брачному ложу.

Согласно старой традиции, в первый раз жених должен войти к невесте в тяжелом и громоздком халате из серебряной нити. Но Александр не чувствовал ноши. Он был как в лихорадке, плохо соображал, мысли путались. Без четверти час ночи Императрица вошла к мужчинам и со слезами на глазах сказала, что «пора, Минни ждет». Александр встал, попросил родительское благословение и на подгибающихся ногах вошел в спальню, запер за собой дверь.

Огни были потушены, горела лишь одна свеча на маленьком столике. В полумраке на постели он увидел испуганное лицо Минни. Подошел, обнял ее. Впечатления от пережитого в первую брачную ночь на следующий день попытался описать в дневнике сам новобрачный:

«Нельзя себе представить чувство, которое овладело мною, когда я подошел к своей душке и обнялся с нею. Долго мы обнимали друг друга и целовали. Потом я помолился, запер дверь в кабинете на ключ, потушил свечку и пошел к постели. Снял халат и туфли и лег в постель. Первое чувство было непонятное, когда я очутился в постели и почувствовал все члены моей душки на моем теле, которая так и обвилась кругом меня. Здесь далее я не буду распространяться…»

Свадьба Наследника Престола стала важнейшим государственным событием. Звучали салюты, сыпались Царские милости и награды: кого-то произвели в генералы, кого-то во флигель-адъютанты, обершенки, гофмейстеры. Жаловались родовые титулы, Андреевские ленты (орден Святого апостола Андрея Первозванного); следовали назначения в Государственный Совет (полным членом последнего стал и Наследник). Взоры многих и многих были обращены к Аничкову Дворцу, где разместился с женой будущий Царь.

На следующий день после свадьбы и всех сопутствовавших треволнений молодому супругу пришлось встать, как обычно. Еще не было и девяти утра, а уже пришли люди с поздравлениями: служащие его Двора, некоторые родственники.

Александр Александрович почти все годы семейной жизни «с его Минни» всегда пробуждался раньше жены. Редкий день он выходил из спальни позже половины девятого. Всегда было много дел и обязанностей. Мария Федоровна, как правило, почивала значительно дольше и обычно выходила из опочивальни около десяти. Она любила некоторое время понежиться в постели, где иногда и пила кофе. Затем был туалет, продолжавшийся, в зависимости от обстоятельств, когда 20–30 минут, а иногда — и все полтора часа.

В свой первый день в роли жены Мария Федоровна плохо себя чувствовала. Огромное нервное напряжение, в состоянии которого она провела предыдущие недели, не могло не сказаться. Она была грустна, задумчива и как-то необычно бледна. Но надо было делать «то, что нужно», а Датская Принцесса с детства хорошо знала, что нельзя себе давать послаблений и следует честно и аккуратно всегда выполнять обязанности. В таких вопросах она была бескомпромиссна.

В первое послесвадебное утро Мария уже в десять часов была на ногах. Вместе с Сашей выпили утренний кофе, немного поговорили, приняли поздравления от некоторых ретивых родственников, которое уже спозаранку прибыли в Аничков и ждали появления супругов. В полдень молодожены отбыли на встречу с родителями в Зимний. Ехали впервые в собственной карете, четверкой, с форейтором и двумя казаками верхом впереди. Царь встретил их на парадной лестнице, провел к Императрице, которая обняла и поздравила. Мария Александровна заметила бледность Минни, но объяснила ее вполне понятными обстоятельствами.

Из Зимнего проследовали с визитами дальше. К «дяде Мише» (Великий князь Михаил Николаевич), «тете Ольге» (Великая княгиня Ольга Николаевна, в замужестве герцогиня Вюртембергская), «дяде Косте» (Великий князь Константин Николаевич), «тете Елене» (Великая княгиня Елена Павловна, вдова Великого князя Михаила Павловича, урожденная принцесса Вюртембергская), «тете Кате» (Великая княгиня Екатерина Михайловна, в замужестве — герцогиня Мекленбург-Стрелицкая), «тети Мари» (Великая княгиня Мария Николаевна, в замужестве герцогиня Лейхтенбергская), «дяде Низи» (Великий князь Николай Николаевич-Старший). Везде надо было выслушивать поздравления, напутствия и благодарить, благодарить, благодарить.

Затем вернулись домой, немного отдохнули, а к пяти часам уже съезжались гости на обед. Было всего человек 35: Великие князья и княгини, иностранные принцы. Мария Федоровна насилу выдержала, и когда все разъехались, то почти замертво упала в постель. Она себя так плохо чувствовала, что пришлось пригласить семейного врача Датского Короля доктора Плума (1829–1915), установившего, что у его давней пациентки — сильная простуда. Последующие три дня молодая Цесаревна провела в постели, а затем все опять вошло в повседневное русло. Началась обычная, будничная жизнь в России.

У Цесаревича было больше официальных обязанностей, а у его жены — династических и фамильных обязательств. Она непременно должна была каждый день делать визит к свекрови, беседовать с ней, навещать других родственников. Порой ей становилось грустно, а милого мужа целыми днями не видела.

Он ей принадлежал целиком лишь ночью, да иногда урывками днем. Когда выдавались такие часы, то гуляли в Аничковом саду, пили чай в кабинете Александра на втором этаже Аничкова, в углу, с видом на Невский проспект, откуда было хорошо наблюдать суету главной столичной улицы.

Мария Федоровна только в России увидела настоящую зиму — снежную, вьюжную, морозную — и впервые в жизни проехала в санях, что ей очень понравилось. Случались и маленькие размолвки-недоразумения: мужу казалось, что жена недостаточно крепко его любит, а ей не нравилось, что он часто отлучается, хотя и мог бы, как казалось, побыть с ней. Но все быстро разъяснялось.

Вечером, когда всё затихало, они уединялись в опочивальню, и здесь уже никто не мог потревожить. У них была общая постель, в которой они имели возможность обсудить все, что угодно. Иногда эти интимные беседы так затягивались, что засыпали далеко за полночь. До самых последних месяцев жизни Александра III альковные собеседования перед сном оставались непременным элементом жизни, взаимной потребностью.

Первые послесвадебные недели балы давались почти ежедневно, но эту «каторгу» Цесаревна отбывала не только с охотой, но и с большим подъемом. Торжественные обеды и ужины ей нравились меньше, но и здесь она вела себя с неизменным достоинством и тактом. И даже когда за столом оказывалась рядом с Прусским кронпринцем Фридрихом-Вильгельмом (будущим германским императором Фридрихом III), то и тогда умела улыбаться и дружески беседовать, хотя к пруссакам питала стойкое, почти физическое неприятие.

Иногда трапезы разнообразились какой-нибудь необычностью, что неподдельно радовало. На одном из Царских обедов в Зимнем Дворце Наследник Английской Короны преподнес сюрприз: шотландец из свиты был зван исполнить на волынке шотландские мелодии, которые тот добрый час исполнял, обходя вокруг столов. Вид рослого мужчины в юбке вызвал веселое оживление собравшихся, и Цесаревна поблагодарила Берти за приятную интермедию.

14 (26) ноября 1866 года Цесаревна впервые отметила свой день рождения в России — ей исполнилось девятнадцать лет. Вся обстановка разительно отличалась от того, что знала в минувшие годы. Теперь это был праздник огромной Империи, торжество могучей Династии. В тот день в Аничковом дворце случилась настоящая «инвазия» (нашествие). Александр поднялся в четверть девятого и тихо, на цыпочках, покинул спальню. Приведя себя в порядок, пошел в кабинет, где пил кофе, курил сигару и читал бумаги, оставшиеся с прошлого дня.

Пришли с поздравлениями чины Двора Цесаревича: граф Б. А. Перовский, князь А. Б. Барятинский и другие. Без пятнадцати десять в будуар Цесаревны, которая, как ни странно, была почти готова, вошла целая процессия во главе с мужем. Поздравляли, желали счастья, вручали подарки. Первым поздравил Александр, подаривший маленькие золотые часики с бриллиантами на цепочке. Она давно о таких мечтала, и вот муж угодил.

Ну а потом началась династическая череда. Приехал «дядя Миша», поздравил, подарил браслет. Был Фреди, обнял сестру, подарил кольцо. Затем вместе с мужем принимала депутацию казаков, доставивших в дар чудную икону Божией Матери. Только ушли эти рослые красавцы, надо было сразу же ехать в Зимний, где ждал Царь. В золотой карете промчались за десять минут.

Там собралась вся Императорская Фамилия. Императрица не могла выйти, так как у нее был флюс. Торжественная служба в Большой церкви, а по окончании в дворцовой ротонде Великие князья и Великие княгини подходили поочередно, по старшинству, к Цесаревне. Мужчины целовали руку, дамы прикладывались к щеке. Говорили добрые слова, подносили дары. Самый замечательный подарок был сделан Царем: золотой с чернью браслет с бриллиантами и изумрудами.

За фамильным завтраком настроение было у всех повышенное. Цесаревна пользовалась всеобщей симпатией и несомненным расположением Императора, о чем все уже хорошо знали.

Вечером же был изысканный бал в особняке английского посла в Петербурге (1864–1871) лорда Эндрю Бьюкенена, куда съехалась почти вся Императорская Фамилия. Такого собрания эти стены еще не видели. Распоряжался принц Уэльский. Облаченный в шотландский национальный костюм, по отзыву одного из русских министров, имевшему «внушительный вид и величественные манеры», он уделял Цесаревне повышенное внимание. Они успели немного поговорить и, конечно же, вспомнили тосковавшую в Лондоне Алике.

Бал продолжался всю ночь, и Мария Федоровна, по словам мужа, «была как сумасшедшая». Она танцевала и танцевала почти без перерыва, много смеялась и была необычайно хороша. Но это не радовало Александра, по временам испытывавшего приступы необъяснимой ревности. Он вдруг становился замкнутым и раздражительным, демонстративно не смотрел на жену, с головой погрузившуюся в водоворот веселья.

Ее поведение ему начинало казаться неприличным. На следующий день состоялось объяснение. Минни со слезами на глазах просила сказать, в чем именно виновата, но муж лишь повторял, что она вела себя неподобающим образом.

Но что она могла сделать; ей так нравились танцы, ее ведь все время приглашали, и не могла же она отказать Царю, послу Ее Величества, Берти, наконец. Александр исполнил с ней лишь один танец — кадриль, а затем вообще ушел из зала, и она его долго не видела. Ему же нравится сидеть с мужчинами, курить, вести длинные разговоры на эти скучные политические темы; она ведь его не упрекает, а почему ей отказано в самом малом? Они любили друг друга и не умели долго сердиться. Все закончилось поцелуями и уверениями в вечной любви.

Послесвадебные торжества, этот мучительный для Цесаревича и приятный Цесаревне праздник, завершился 21 ноября. Провожали гостей: уехал прусский кронпринц, князья, герцоги, принцы. Еще 17-го отбывал Наследник Английского Престола. Днем Цесаревич и Цесаревна поехали прощаться.

=====================

Муж любил жену простой и искренней любовью, не сомневаясь, что семейное счастье послано Всевышним. Через месяц после венчания записал: «Я часто чувствую, что я не достоин ее, но если это и правда, то постараюсь быть достойным ее. Часто я думаю, как все это случилось. Как я наследовал от моего милого брата и престол и такую жену как Минни… Вот что значит Божия Воля. Человек думает одно, а Бог совершенно иначе располагает нами. Не наше дело рассуждать, лучше или хуже было бы прежде или теперь! Теперь одного прошу я у Господа: это силу и бодрость на моем трудном пути, и чтобы Он благословил наш брак! Жена во многом мне может помочь, и я должен быть с ней, как только могу, в самых коротких и дружеских отношениях. Такую жену, какую я имею, дай Бог каждому иметь, и тогда можно быть спокойным и счастливым».

Ветвь Романовых - Михайловичи (в глазах Марии Федоровны)

Родоначальница - жена младшего сына Императора Николая I Великого князя Михаила Николаевича, Великая княгиня Ольга Федоровна (урожденная принцесса Цецилия Баденская). Ее муж был уравновешенным, спокойным и бесхитростным человеком, верным слугой Государя, мало интересовавшимся закулисной стороной жизни Двора и Фамилии. Супруга же являлась полной противоположностью.

Она происходила из молодого рода Баденских герцогов: в 1806 году французский Император Наполеон I пожаловал герцогский титул маркграфу Баденскому Карлу-Фридриху, женившемуся на родственнице Императора Стефании Богарне. После крушения Бонапарта герцогство превратилось в тихое немецкое захолустье. Значение Баденского дома поднялось лишь после браков Баденских принцев и принцесс с Гогенцоллернами и Романовыми.

Страсть к сплетне у баденских была в крови. Некоторые Великие князья шутили, что для того, чтобы узнать новости, не надо читать газет и ездить по Европе, следует лишь заехать в Карлсруэ (столицу герцогства) — и там всё расскажут.

Цецилия была истинной принцессой Баденской. Ее темперамент, проявлявшийся иногда в неуемных формах, вызывал немало разговоров. Некоторые утверждали, что это результат того, что ее мать была еврейкой, дочерью богатого банкира. Так или иначе, но Михаил Николаевич и Ольга Федоровна, обвенчавшись в 1857 году, стали родоначальниками заметной ветви на генеалогическом романовском древе, которых называли «Михайловичами».

У Михаила Николаевича и Ольги Федоровны было семь человек детей: шесть сыновей и дочь Анастасия, вышедшая в 1879 году замуж за болезненного Фридриха-Франца герцога Мекленбург-Шверинского, умершего через восемнадцать лет. Эта внучка Императора Николая I (скончалась в 1922 году) в последние десятилетия жизни совсем порвала с Россией. Она прославилась как своим пристрастием к игре в рулетку (в Монте-Карло была завсегдатаем), так и громкими любовными историями.

Ольгу Федоровну многие не любили, некоторые откровенно боялись, но у некоторых складывались довольно уважительные отношения. В числе последних находилась и Мария Федоровна, однако это произошло лишь через много лет после переезда в Россию, когда «ее Саша» стал Императором, а «дядя Миша» — председателем Государственного Совета. Первые же годы Марию Федоровну пугала всякая возможность остаться с «тетей Ольгой» наедине. Она ей столько всего сообщала о знакомых, что Минни поначалу терялась, а потом с мужем в Аничкове долго обсуждалось услышанное.

Оказывалось, что у одного Великого князя была любовница и внебрачные дети, другой — подвержен неумеренным алкогольным возлиянием, у третьего — порочные наклонности, а граф А. — «просто дурак», князь же Б. — вор. «Тетя Оля», как казалось, знала все. Сама Мария Федоровна, в силу природного добросердечия, далеко не сразу поняла, что людская молва — это еще не есть правда. Со временем она стала полагаться лишь на свой глаз, на собственную интуицию и мало доверяла досужим разговорам. Но так уж получилось, что представители клана «Михайловичей» все время оказывались рядом с Марией Федоровной, на всем ее непростом пути в России.

С 1863 года Великий князь Михаил Николаевич выполнял обязанности Наместника на Кавказе и большую часть времени проводил в столице Наместничества — Тифлисе. Он спокойно делал дело, порученное государем. Ольга Федоровна же там ощущала себя чуть ли не в ссылке. Она «задыхалась» от отсутствия настоящего общества, в удалении от блеска и шума большой столичной жизни. Ее не интересовала кавказская экзотика, не умиляли красоты пейзажа, колорит быта и нравов. Она видела перед собой лишь «чумазых дворян», «бескультурный народ», «дикарей» и страдала от невозможности парить на надлежащей ей высоте.

Когда же вырывалась в столицу, то тут за короткое время успевала так себя показать, что ее «кавалерийские атаки» на петербургский свет долго не забывались. Доставалось всем: и родственникам, и сановникам, и простым служащим. Великая княгиня была непреклонна и бескомпромиссна во всем, что, по ее мнению, умаляло престиж Династии. Может быть, искренне верила, что, «разоблачая и ставя на место», способствует важному делу, а может быть, просто не могла без этого.

Горькая ирония судьбы со временем проявилась в том, что ее дети, в большей степени, чем другие члены Династии, стали разрушителями незыблемых основ и традиций, которые так страстно защищала Ольга Федоровна. Медлительный и романтический сын Михаил первым нанес удар: в 1891 году женился без согласия родителей и без одобрения Императора на графине Софье Меренберг (внучке A.C. Пушкина), за что Императором Александром III был исключен со службы и ему был воспрещен въезд в Россию. Мать так переживала случившееся, что сердце не выдержало, и вскоре после этого она скончалась. Но на том скандальные «эскапады» Михайловичей не закончились. Они лишь начинались.

Старший сын, Николай, своей семьей так и не обзавелся. Он жил анахоретом, исполняя на публике роль то русского Гамлета, то утомленного гения. Амбиции его были невероятно велики и со временем приобрели просто болезненные формы. Он окончил Академию Генерального штаба и некоторое время служил на разных должностях, но душа его к службе не лежала. Как истинный сын своей матери, он все и всех критиковал: ему не нравились общественные порядки, устройство армии, ему было несимпатично большинство родственников, ему казались примитивными церковные обряды, были не по душе национальное искусство и литература.

Ему многое не нравилось в России, но тем не менее предметом своих занятий он избрал… русскую историю. И написал несколько объемных книг, посвященных главным образом эпохе царствования Императора Александра I. Напрасно в этих сочинениях искать оригинальные идеи, тонкие наблюдения, игру мысли профессионала. Они примечательны лишь тем, что содержат богатый документальный материал из архивов Романовых, к которому другим историкам тогда доступа не было. В силу последнего обстоятельства его книги производили впечатление на многих современников.

Мария Федоровна была в дружбе с Николаем Михайловичем, которого в романовском кругу звали «Бимбо». Она его знала еще совсем молодым и ей, как и Александру III, импонировали его ум, образованность, как казалось, серьезные занятия русской историей. Мария Федоровна долго не меняла своего расположения, не заметив, как «милый Бимбо» постепенно превратился в злопыхателя и недоброжелателя. Она не знала о его второй жизни, о его действительном облике.

Она, конечно, не ведала, что он вступил в масонскую ложу (принадлежность к этой организации исключала в принципе уважительное отношение к монархическому авторитаризму и Православию), что он ратовал даже за установление республиканских порядков в России (исправно, правда, получая великокняжеское содержание).

Она так и не узнала, что вскоре после крушения Монархии этот внук Императора послал Керенскому письмо, в котором выражал готовность принять «от всей души» участие в сооружении памятника декабристам — людям, намеревавшимся убить его деда, Императора Николая I! А потом он отправлял верноподданнические письма советскому бонзе Луначарскому. Об этом Мария Федоровна не подозревала и на одну маленькую иллюзию осталась богаче.

И другие «Михайловичи» нравом и поведением мало походили на исполнительного, преданного Царю и Отечеству Михаила Николаевича. Александр, самый близкий к Марии Федоровне сын Ольги Федоровны, считался красавцем-мужчиной.

Его женитьба на дочери Царя Ксении Александровне не была особенно радостной Царице, но Мария Федоровна имела незлобивый нрав и слишком дорожила счастьем детей, чтобы воспрепятствовать этому союзу. Раз дочь выбрала себе в мужья Сандро, раз она так любит его, то дай Бог ей счастья.

Ксения была благодарна родителям, что те разрешили вступить в брак со своим двоюродным дядей. Теща не вмешивалась в их семейную жизнь, но до нее доходили сведения о бесконечных скандалах, с которыми была сопряжена вся служебная деятельность Александра Михайловича. Где бы он ни служил, чем ни занимался, но неизбежно, раньше и позже, возникали неудовольствия неугомонного Великого князя. «Милый зятек» занимался всем с большой страстью, с азартом, но любые трудности и сложности тут же выводили его из равновесия.

Он не умел ценить людей и был такого высокого мнения о собственных способностях, что никого не желал слушать. Он же ведь все знал всегда лучше всех! Императора Николая II он просто замучил жалобами на должностных лиц, абсурдными прожектами (вроде пресловутого плана «американизации России»), требованиями отрешить того-то от должности, а того-то назначить на пост. Вслед за своим старшим братом Николаем он тоже вступил в масонскую ложу, изменив этим и своему происхождению, заповедям предков, делу отца.

Мария Федоровна в эту тайну не была посвящена. Но она знала, что уже в разгар революции, когда она и другие Романовы находились в Крыму, на краю России, на краю жизни, «милый Сандро» фактически бросил тещу, жену и детей на произвол судьбы и под благовидным предлогом отбыл в Европу.

Цель его миссии вроде бы выглядела благородно: открыть глаза лидерам европейских стран на истинное положение вещей в России. Он все еще считал себя великим политическим деятелем и был убежден, что в Париже и Лондоне его будут слушать, затаив дыхание. Однако там он никому был не нужен. Его принимали какие-то второразрядные клерки, больше из простого любопытства, чем из политического интереса.

Потом он вояжировал по миру, читал платные лекции, чтобы сводить концы с концами, и везде рассказывал о том, что Россия пала почти исключительно от того, что последний Император не слушал его умных советов. Мария Федоровна об этом почти ничего не знала и, слава Богу, не дожила до появления воспоминаний зятя, где тот не постеснялся бросать самые немыслимые обвинения по адресу Последнего Царя, Царицы и других членов Династии.

Два других сына Ольги Федоровны и Михаила Николаевича, Георгий и Сергей, хоть не вступали в масонские ложи и служили в военных чинах, но тоже не были образцовыми членами Династии. Георгий Михайлович после длительных и нудных переговоров женился на племяннице Марии Федоровны, взбалмошной Греческой Принцессе Марии, которая мужа не любила и питала плохо скрываемую антипатию к России. Брак был окутан пеленой домыслов и эпатирующих слухов.

Сергей же Михайлович более двадцати лет жил, многие годы открыто, с прима-балериной Мариинского театра Матильдой Кшесинской, которая помыкала им как хотела. Строгой блюстительнице нравов Великой княгине Ольге Федоровне посчастливилось не дожить до вселенского позора: узнать, что сын Сергей связал свою жизнь с танцовщицей, которую многие считали куртизанкой.

Письмонаписательская повинность была не только у дочерей королевы Виктории

Каждодневной обязанностью было писание писем. Надо было сообщать о своем житье-бытье в Лондон, в Копенгаген, в Афины. А еще надлежало отвечать на послания многочисленных тетушек, дядюшек, племянников и племянниц из различных городов и пунктов Европы. Днем на эти занятия времени не хватало, и письма приходилось писать вечерами, перед сном. Допоздна в некоторых комнатах второго этажа Аничкова Дворца горел свет: Цесаревна сосредоточенно составляла очередное послание, а сидевший рядом Цесаревич, попыхивая сигарой, неспешно заполнял страницы своего толстого дневника — отчет за истекший день.

Несмотря на «эпистолярное усердие», недоразумения все равно возникали. Перед самым новым, 1867 годом Мария Федоровна получила гневную депешу от матери, в которой содержался резкий упрек дочери за то, что она мало пишет и, видимо, больше «не нуждается в своих родителях». Минни была расстроена и долго плакала на плече Александра. Она считала эти упреки несправедливыми; ведь она посылала свои весточки в Копенгаген через три-четыре дня, а оказалось, что этого мало. Строгая и любящая Королева требовала ежедневных отчетов от Минни, не понимая, как мало у нее времени. В конце концов мужу все-таки удалось успокоить жену, а та, как только пришла в себя, сразу же села за очередное письмо родителям.

Житейские будни Александра и Марии Федоровны. Первый год после свадьбы.

Александр постоянно сетовал на то, что так много времени уходит на пустое. Вот когда жили в Петербурге, то каждое утро надлежало все бросать и ехать в Зимний для ритуальной встречи с Мама, а затем, к вечеру, непременно присутствовать на семейном обеде. Нельзя опоздать, а то обязательно получишь выговор. Жена успокаивала, призывала к смирению, что для стихийной натуры Цесаревича было очень не легко. Сама же княгиня Мария исполняла династические обязанности спокойно, не выказывая неудовольствия.

Самым суетным временем для нее было утро: надо было вставать, когда еще так хотелось побыть в теплой постели, сделать гимнастику, быстро заняться туалетом и, наскоро выпив чашку кофе, нестись к Императрице. А затем сидеть добрый час и выслушивать сетования Царицы на самочувствие, бесконечно-однообразные повествования о здоровье младших детей, об их поведении и успехах. Минни была при этом так внимательна, так заинтересована, что могло показаться со стороны, будто эти темы ее больше всего в жизни волнуют. Под благовидным предлогом муж нередко игнорировал визиты, Цесаревна же — никогда. Она умела делать «что надо» не ропща.

Существовало много других каждодневных хлопот и обязательств. Первые годы почти каждый день час-два занимали уроки. Она быстро освоила несколько русских фраз, а к мужу обращалась почти всегда на языке новой родины. Ему очень нравилось, когда жена его называла «душка», несколько растягивая последний звук, на французский манер, и получалось певуче — сладкое Душка-а-а.

Еще надо было заниматься музыкой, рисованием. А гардероб? У Цесаревны скоро появились свои модистки, с которыми она часами обсуждала и примеряла новые туалеты, чтобы блеснуть на очередном балу или званом обеде.

Ей нравились яркие цвета и контрастное сочетание тканей, но со временем начала отдавать предпочтение пастельным тонам. Она знала, что ей идут приталенные фасоны платьев, с умеренным декольте. Когда вошли в моду турнюры, одной из первый стала их носить, понимая, что при изяществе фигуры эта громоздкая деталь туалета ей чрезвычайно к месту. Александр Александрович быстро установил, что когда Минни занята с портнихой, то это — надолго. В такой момент к ней обращаться бесполезно, так как она ничего другого знать не желает.

Лишь в России Датской Принцессе удалось всласть насладиться возможностью иметь те наряды и те украшения, которые нравятся. Конечно, и здесь надо было считать деньги. У Наследника был свой бюджет, за пределы которого он выйти не имел права. Но драгоценности покупались редко, лишь по случаю, в основном их дарили родственники на праздники, а на туалеты, даже самые затейливые и дорогие, семейных средств вполне хватало.

Появились и русские подруги. Эжени Лейхтенбергская, Великая княжна Ольга Константиновна и две фрейлины — княжна Лиза Куракина (1843–1912) и графиня Александра Апраксина (1851–1943). С ними она гуляла, каталась в колясках, обсуждала такие жгучие женские проблемы: что носят в Париже, в чем была Французская Императрица Евгения на приеме-гала во дворце Тюильри, как вела себя княгиня N на последнем балу, кто на ком женится и кто за кого выходит замуж, у кого кто родился; сочувствовали смертям, другим горестям знакомых и незнакомых.

Каждодневной обязанностью было писание писем. Надо было сообщать о своем житье-бытье в Лондон, в Копенгаген, в Афины. А еще надлежало отвечать на послания многочисленных тетушек, дядюшек, племянников и племянниц из различных городов и пунктов Европы. Днем на эти занятия времени не хватало, и письма приходилось писать вечерами, перед сном. Допоздна в некоторых комнатах второго этажа Аничкова Дворца горел свет: Цесаревна сосредоточенно составляла очередное послание, а сидевший рядом Цесаревич, попыхивая сигарой, неспешно заполнял страницы своего толстого дневника — отчет за истекший день.

Несмотря на «эпистолярное усердие», недоразумения все равно возникали. Перед самым новым, 1867 годом Мария Федоровна получила гневную депешу от матери, в которой содержался резкий упрек дочери за то, что она мало пишет и, видимо, больше «не нуждается в своих родителях». Минни была расстроена и долго плакала на плече Александра. Она считала эти упреки несправедливыми; ведь она посылала свои весточки в Копенгаген через три-четыре дня, а оказалось, что этого мало. Строгая и любящая Королева требовала ежедневных отчетов от Минни, не понимая, как мало у нее времени. В конце концов мужу все-таки удалось успокоить жену, а та, как только пришла в себя, сразу же села за очередное письмо родителям.

В остальном событий было много, но они были все текущие и часто походили одно на другое. Первый новый год встречали вдвоем, выпили по бокалу пунша. Накануне получили подарки из Англии. Алике прислала Минни дорожный мешок, а Александр получил от нее маленькую золотую галстучную булавку с крошечной жемчужиной, а от Берти — серебряный портсигар.

Вскоре произошла неприятность. Трое служащих, нанятых в Англии состоять при лошадях и экипажах Цесаревича, стали вести себя неподобающим образом. На Рождество и Новый год они перепивались, самовольно уходили. Это было возмутительно. Кто бы мог предположить, что и англичане подвержены «русской болезни» — неумеренному потреблению горячительных напитков. Их пришлось уволить.

Случались и кратковременные семейные размолвки. Минни хотела вечером поехать на спектакль в Немецкий театр, а Александр — на представление в цирк. Жена выражала обиду: он ее не любит, ее желания для него не имеют никакого значения и т. п. Подобными «универсальными» аргументами во все времена пользовались жены для своего семейного самоутверждения. Мария Федоровна в этом смысле не представляла исключения. Александр сердился, говорил, что «отпускает ее куда угодно», а сам же останется дома. Потом были поцелуи, ласковые слова и женские слезы примирения. Той, первой зимой их совместной жизни, случилось и еще раз такое.

Цесаревич был зван братом Владимиром к себе на ужин, в узкой мужской компании. Обсудили с Минни. Она была согласна. Написал записку Владимиру и уведомил, что будет на вечере. Но когда наступил тот день, то Мария Федоровна вдруг стала выражать недовольство. Ну, зачем он едет, что там интересного, не лучше ли будет, если они проведут вечер вместе. Александр вспылил: я уже дал согласие и поеду непременно. Но жена не успокаивалась, зазвучали упреки. В итоге — Цесаревич категорически заявил, что никуда не поедет, и тут же дал знать об этом Владимиру Александровичу.

Прошло немного времени, и Минни, видя, как расстроен муж, начала уговаривать его поехать. Он был непоколебим. Она рыдала, просила прощение. В конце концов, они помирились, но Минни считала, что обязана себя наказать за глупое поведение, испортившее настроение мужу. Придумала себе страшную кару: этой ночью она будет спать не с Сашей, а одна на кушетке. Сообщение повергло мужа в уныние. Ему стоило некоторых усилий переломить настроение жены, убедив ее, что этим она наказывает не только себя, но и его.

Подобные маленькие «семейные турниры», в которых проигрывали обе стороны, со временем совсем прекратились. Они научились понимать друг друга.

Александр Александрович любил тихие семейные вечера в любимом Аничкове, когда никого не было. Они читали, разговаривали, писали письма, обсуждали происшедшие события. Зиму и весну 1867 года Престолонаследник просто упивался романом Федора Достоевского «Преступление и наказание», публиковавшимся в журнале «Русский вестник».

8 марта 1867 года записал в дневнике: «так интересно, как никогда еще не было». Он не рисковал переводить Минни с листа, а только пересказывал ей некоторые сюжетные куски и сцены. Он читал еще и «Войну и мир» Льва Толстого, но этот роман нравился меньше и интересовал главным образом описанием батальных сцен.

Но не только художественные произведения занимали Престолонаследника: он внимательно знакомился и с журналом «Колокол», издававшимся за границей врагом Трона и Династии Александром Герценом (1812–1870) и нелегально переправляемым в России. Александр с удивлением обнаруживал, что некоторые нелицеприятные оценки и суждения Герцена, касающиеся высших должностных лиц Империи, порой совпадали с его собственными.

Первые годы жизни в России Мария Федоровна по-русски читать не умела, но когда научилась, то первым делом прочла знаменитый роман «Преступление и наказание», пережив потрясение от глубокой силы произведения. Достоевский стал ее любимым русским писателем, с которым она позднее лично познакомилась.

За несколько месяцев до смерти Достоевского Цесаревна лично встретилась с писателем в Мраморном Дворце и тихо проплакала целый вечер, пока писатель читал выдержки из «Братьев Карамазовых».

До поры же она отдавала предпочтение французским романам и регулярно знакомилась с парижским журналом «Revue des deux Monde» («Обозрение двух миров»), помещавшим статьи о загадочных происшествиях, о тайнах мира, жизни и смерти. Этому изданию сохранила верность до конца дней.

На вечерах в Аничкове неоднократно вспоминался Никс, Ницца и все, что было так еще недавно, но уже казалось далеким прошлым. Цесаревич и Цесаревна вместе не раз перечитывали его письма к нему и к ней. После того сидели молча обнявшись, и слезы текли по щекам обоих. 12 апреля навсегда остался в их памяти днем сожаления и печали. Умерший стал для них ангелом-хранителем, которому обязаны были своим счастьем и благополучием. Когда родится сын-первенец, то вопроса с именем просто не будет: его нарекут Николаем.

Если не было балов и приемов, то спать ложились около полуночи. Перед сном обычно почти не ели. Александр выпивал стакан простокваши, а Минни съедала апельсин или яблоко. Она вообще всю жизнь проявляла умеренность в пище и хоть никогда не придерживалась строгой диеты, но ела чрезвычайно мало. Почти не потребляла хлеб. Правда, когда подносили на встречах хлеб-соль, то приходилось отщипывать маленький кусочек от увесистого каравая, но зато на обедах и ужинах к нему почти не притрагивалась. Овощи, фрукты, молочные продукты составляли главное содержание меню.

Но исключения существовали. Когда жили в Царском, то порой не могла удержаться от соблазна: посещала иногда булочную Петерсена, славившуюся своими горячими калачами, бубликами и сдобами, один вид которых заставлял забыть о всех диетах.

Несмотря на заботу и ласку, которые окружали в России, Цесаревна сильно скучала по Дании, по родителям, братьям и сестрам. Первые месяцы после свадьбы она не надеялась, что сможет посетить Копенгаген в недалеком будущем. Император Александр II и Императрица Мария Александровна объяснили ей, что они с Александром обязаны совершить большое путешествие по стране. Россия должна была видеть и знать будущую Царицу.

Она не спорила, понимая свои новые обязанности. На душе же порой было так грустно. Ей сочувствовал муж, рискнувший переговорить по этому поводу с родителями. Царь вошел в положение. Он не хотел огорчать любимую невестку. Решили так: весной поедут ненадолго в Москву, а затем Александр с женой отправятся в Копенгаген. К тому же повод имелся серьезный: в мае 1867 года — серебряная свадьба Короля Христиана и Королевы Луизы. Минни, узнав о решении, была в полном восторге.

Но возникала одна сложность. Царь намеревался посетить Императора Наполеона III, настоятельно его приглашавшего. Французский Император с некоторых пор выказывал признаки дружеского расположения к России и не стеснялся публично сожалеть о несчастной Крымской войне, где две державы являлись противниками.

За прошедшие с той поры десять лет политическая ситуация в Европе сильно изменилась. С каждым годом все явственней заявлял о себе Германский колосс, и Франция искала сближения с Россией. В Париже весной 1867 года должна была открыться грандиозная Всемирная выставка, и Александр II дал согласие приехать. Самодержца обязан был сопровождать Наследник, которому пришлось согласиться на утомительные переезды из Копенгагена в Париж и обратно. Другого выбора у Александра не было.

20 апреля 1867 года Царь, Цесаревич с женой, Великий князь Владимир в сопровождении свиты отбыли в Москву. Мария Федоровна еще России и не видела. Ей пока знакома была лишь жизнь светского Петербурга, а теперь — Москва, древняя столица России, Первопрестольная, где Русские Цари всегда венчались на царство. Петербург называли головой государства, а Москву — сердцем. Она много раз потом еще побывает здесь. Вместе с Сашей будет короноваться, молиться в древних храмах. Пройдут годы, и она проедет через этот древний город за гробом своего любимого супруга, переживет радости и печали коронационных торжеств сына Николая.

Она слышала, что Москва очень не похожа на Петербург, но не думала, что это различие такое резкое. В старой столице все было как-то ниже, менее помпезно, но не менее величественно и несомненно более страстно. Людей на улицах толпилось больше, крики «ура» как будто звучали даже громче. Кругом же, куда ни брось взгляд, купола церквей и непрерывный почти благовест колокольный.

Остановились поначалу за городской заставой, в Петровском Дворце, в старом путевом дворце Русских Царей. 21 апреля состоялся торжественный въезд. По всей дороге стояли войска: конные уланы, драгуны, казаки, на всех домах развевались флаги. Минни ехала в английской коляске, заказанной Александром в Англии и специально доставленной по этому случаю из Петербурга.

Прибыли к Иверской, вошли в часовню, приложились к чудотворной иконе Иверской Божией Матери. Далее — Кремль. Успенский собор: усыпальница московских патриархов и митрополитов. Краткий молебен. Архангельский собор: усыпальница московских Царей. Краткий молебен. То же самое и в Благовещенском соборе. Затем взошли на Красное Крыльцо, где именитое московское купечество подносило хлеб-соль. Проследовали в кремлевские покои.

Немного передохнув и перекусив, царь повел невестку показывать дворцовые помещения и царскую сокровищницу — Оружейную палату. Мария Федоровна была в восхищении от богатого убранства помещений, от блеска драгоценных металлов и камней.

Со следующего дня началась череда парадов, приемов, визитов. Цесаревна очень волновалась, так как ей надо было благодарить разные депутации и отдельных лиц. Она дала слово Царю, что непременно будет делать это по-русски, и сдержала обещание. Александр написал жене небольшие шпаргалки, две-три любезные фразы, которые она усердно учила в Аничкове и по дороге в Москву. Теперь надо было сдавать экзамен, и она справилась успешно. Медленно, но вполне внятно, она произносила слова о том, что благодарит именитое купечество за его службу России, о том, что искренне благодарит дам-попечительниц богоугодных заведений за их нужную работу.

Вечерами — иллюминации и балы: у московского генерал-губернатора, в Благородном собрании.

Посетили несколько раз и московские театры. В Большом слушали героическую оперу Михаила Глинки «Жизнь за Царя» и смотрели красочный балет, поставленный на музыку жившего в России итальянца Чезаро Пуньи по сказке Петра Ершова «Конек-Горбунок».

Были в первом русском драматическом театре — Малом. Смотрели «Женитьбу» Н. В. Гоголя и некоторые другие одноактные спектакли. Мария Федоровна с трудом еще понимала русскую речь, но Саша ей переводил, объяснял непонятное. Но и не всё улавливая, Цесаревна невольно обратила внимание на игру одного, пожилого уже актера, который был особенно хорош на сцене. Имя его тогда гремело в России. Его звали Пров Михайлович Садовский (1818–1872).

Немало посещали и другие места. Приюты, училища, Романовские палаты — дом, где родился первый Царь из династии Романовых Михаил Федорович. Визит Марии Федоровны в Московский воспитательный дом длился больше запланированного. В огромном здании на берегу Москвы-реки содержались многие сотни незаконнорожденных детей и детей-сирот. Цесаревна испытала щемящее чувство жалости к этим малюткам, лишенным материнской заботы и ласки. Обошла многие помещения, посмотрела на работу персонала. Поблагодарила.

Десять дней продолжался этот первый визит в Москву.

2 мая вернулись в Петербург. А здесь ждало приятное свидание: в Петербург в тот же день приехал брат Марии Федоровны Вильгельм («Вилли») — греческий Король Георг I. Давно не виделись, и встреча стала такой сердечной.

Греческий Монарх прибыл с деликатной миссией личного свойства: он хотел жениться на Великой княжне Ольге Константиновне, кузине Александра Александровича. Эта живая, непосредственная девушка, характером напоминавшая Марию Федоровну, пользовалась симпатией Цесаревича и Цесаревны. Они очень хотели, чтобы у двадцатидвухлетнего Короля и семнадцатилетней русской княжны все сладилось. Вилли был одногодок с Александром, но уже три года занимал Королевский Трон. Его избрало Королем греческое Национальное собрание через год после свержения предыдущего Короля — баварского принца Оттона.

Греция была разрушена смутой, и новому Монарху досталось тяжелое наследство. Его кандидатуру поддерживала Англия, державшая в те годы Грецию в тисках финансовой зависимости. Но на земле Древней Эллады были сильны симпатии к России, к стране, где жили братья-единоверцы, и брак с русской княжной, несомненно, укрепил бы положение молодого короля.

Датскому Принцу, как раньше и сестре, тоже повезло: свою избранницу он полюбил искренне, всей душой. Княжна Ольга, девушка гордая и своенравная, не сразу дала согласие. Она не хотела уезжать из России, но настоятельные увещевания родителей — Великого князя Константина Николаевича и Великой княгини Александры Иосифовны, других родственников, а главное — несомненная любовь к ней Георга сделали свое дело. Она дала согласие, и 15 октября 1867 года в Петербурге состоялась свадьба. Но это случилось осенью, а летом того года — первого русского года Марии Федоровны — произошло еще немало событий.

7 мая 1867 года из Петербурга вышел специальный поезд, в котором ехали Цесаревич, Цесаревна, чины двора Наследника. Путь лежал на Ригу. Там сели на корвет «Аскольд» и отбыли в Данию. Три дня плавания прошли в волнениях. Мария Федоровна занемогла. Вскоре после отплытия у нее началась сильная рвота, продолжавшаяся с перерывами все время.

Ничего не ела и так ослабела, что не могла без посторонней помощи встать. Ее на руках выносили на палубу, где она и лежала. Александр неотступно находился рядом, ужасно переживал. Он посоветовался с доктором Плумом. Тот высказал предположение, что, может быть, Цесаревна беременна. У молодого супруга радостно забилось сердце, но вид больной Минни сводил всю радость на нет. Когда жена заболевала, Александр всегда переживал и самозабвенно за ней ухаживал.

Еще как-то зимой у Марии вдруг резко поднялась температура, и несколько дней горячка не проходила. Ночами Александр почти не спал: обтирал ей лицо лимоном, сам готовил питье, менял белье. Он и потом в подобных ситуациях будет вести себя так же трогательно и заботливо.

К Копенгагену подошли 10 мая, в середине дня. На удивление всех, Мария Федоровна, как только показался датский берег, стала себя лучше чувствовать, а когда судно причаливало, уж совсем без посторонней помощи оделась и причесалась. На «Шлезвиге» встречали Король и Фреди. Объятия, поцелуи, слезы. На пристани ждала вся Королевская Семья, многочисленное общество.

Когда приехали во дворец Амалиенборг, то Минни опять стало плохо. Она легла в постель, где провела весь вечер и весь следующий день. Затем состояние улучшилось, и вечером она даже протанцевала несколько туров на балу.

14 мая — день свадебного юбилея Короля и Королевы, и дочь с раннего утра была уже на ногах. Цесаревич с женой подарили юбилярам роскошный серебреный сервиз в русском стиле с затейливыми украшениями.

Проведя несколько дней среди датской родни, Александр Александрович покинул Данию и отбыл в Париж. Папа ожидал в Кёльне. Двинулись дальше вместе, а от границы Франции ехали в поезде Императора Наполеона. Затем был торжественный въезд в «столицу мира». На вокзале встречал Наполеон III, и красочный кортеж через весь город проследовал во дворец Тюильри, где ожидала Императрица Евгения.

В Париж, по случаю открытия Всемирной выставки, съехалось именитости со всей Европы: Король и кронпринц Прусские, Король и Королева Бельгийские, герцог Гамильтон, герцог Герман Веймарский, герцог Гессенский и многие другие. Но самым важным гостем в Париже был Русский Император. Ему и его свите был отведен Елисейский дворец, и Наполеон III оказывал особое внимание. Он сопровождал Царя почти повсюду, давал в его честь приемы и балы. Находившийся рядом Цесаревич крутился в этом вихре блестящей суеты.

Мыслями и сердцем он был далеко от Парижа, там, где осталась его «дорогая душка», его «маленькая жена». Он понял вдруг, как без нее плохо, как одиноко. Неотступно преследовала мысль: как она себя чувствует, неужели и правда случилось, что Минни беременна. Жена каждый день писала, рассказывала о времяпрепровождении и о своей тоске по нему, единственному. И каждое письмо непременно заканчивала страстно: «Целую тебя, моя душка. Целую тебя, ангел моего сердца, от души». И он ей писал и тоже говорил о любви, но не умел сказать всего, что было на сердце.

В Париже случались и особо запомнившиеся встречи. С отцом нанесли визит княгине Чернышевой и там, по прошествии более года, снова увидел Марию Мещерскую. Александр испытал какое-то странное чувство, смешение радости и безразличия. А на другой день, на торжественном приеме, увидел датского посла в Париже Мольтке, того самого, в кого в юности так была влюблена Дагмар и о чем она ему рассказала перед свадьбой.

Через пять дней по приезде в Париж случилось ужасное. На Царя совершили покушение. 25 мая был большой парад французских войск. На обратном пути в экипаже вместе с Царем сидели Наполеон III, Цесаревич, Владимир Александрович. Когда проезжали Булонский лес, раздался сильный выстрел. Но, слава Богу, пуля прошла мимо и ранила в морду одну из лошадей, с левой стороны кареты, и кровь несчастного животного обрызгала всем костюмы. Позже выяснилось, что злодеем оказался поляк, некто Березовский. Его схватили на месте преступления, а толпа чуть не разорвала его, и лишь вмешательство полиции предотвратило самосуд.

Вечером состоялся бал в русском посольстве, на который прибыли Наполеон и Императрица Евгения. Они принесли извинения Царю. Перед тем как лечь спать, Цесаревич записал: «Чуяло мое сердце что-то недоброе в Париже, и вот сбылось! Боже милосердный, помоги рабам Твоим. Господи, не оставь нас и помилуй нас! Да будет Воля Твоя!» Лишь только 31 мая, вечером, Александру Александровичу удалось вырваться «из поганого Парижа». В Копенгаген летел «как на крыльях». Когда через сутки увидел свою милую, то радости не было границ. «Наслаждение было снова быть вместе и спать в одной постели».

Минни рассказала о своем состоянии, заметив, что, по всей вероятности, она действительно беременна. Эта была такая счастливая весть. У них будет ребенок! Их ребенок! В это невозможно было поверить. Но прошло некоторое время, и оказалась, что радость преждевременна. В конце июня Александр писал матери: «Доктор Плум говорит все время, что это не есть беременность, но мы все были уверены, что Минни беременна. Минни была в отчаянии… Она была счастлива быть матерью, но видно, мы ошиблись. Дай Бог, через несколько времени Минни правда будет беременна. Мы все в отчаянии, что так ошиблись».

Почти все три летних месяца 1867 года Александр и Мария провели в Дании. Время здесь текло приятно и медленно; кругом была такая спокойная обстановка и не было почти никаких обязательств. Императрице Марии Александровне сын сообщал: «Милая Ма, пишу тебе снова из милейшего Фреденсборга, где я себя чувствую так хорошо и так счастливо, что и написать не могу».

Целыми днями Александр и Мария не расставались, чего раньше не бывало. Никто не лез со всякими вопросами, не надоедал докладами, бумагами, доносами. Здесь можно было отдыхать, наслаждаться жизнью. Они пользовались этой возможностью. Но все время волновала лишь одна мечта — иметь ребенка. В конце июля Александр записал: «Моя единственная забота и молитва, чтобы Господь даровал нам детей, как я бы был счастлив… Дай Бог мне тоже быть достойным и полезным сыном нашего милого Отечества, нашей Родной России».

Столь длительное пребывание в Дании первоначально не предусматривалось, но теплая идиллия Фреденсборга так затягивала, так расслабляла, что момент возвращения все время откладывался. Однако надо было получить согласие Папа, и Цесаревич обращался с просьбой. Царь понимал чувства сына и невестки, и согласие давал, но счел уместным напомнить об обязательствах.

20 августа Александр II писал сыну: «Да сохранит тебя Бог, любезный Саша, нам на радость и утешение и в будущем для счастья и славы нашей Матушки России. Я знаю, что Бог тебе даровал чистое, любящее и правдивое сердце, и еще больше убедился в этом из твоего письма, за которое благодарю тебя от души. Желаю только, чтобы ты почаще и серьезно думал о твоем призвании и готовил себя меня заступить ежеминутно, не забывая 4-е апреля и 25 мая, где рука Всевышнего отстранила еще на время от тебя ту страшную обузу, которая тебя ожидает и на которую и я иначе не смотрю, как на крест, который, по воле Божией, нам суждено носить на этом свете. Уповай на Его милость, как и я, и Он верно тебя не оставит, как Он доселе меня не оставлял и поддерживал».

Далее царь заметил, что в будущем «подобные долгие пребывания ваши за границею не должны впредь часто повторяться, в России оно крепко не нравится. А вы оба принадлежите ей и должны помнить, что вся жизнь ваша должна быть посвящена вашему долгу, т. е. России».

Александр не забывал о своем предназначении, просто его исполнение Царского предназначения виделось в столь отдаленном времени, что и представить было невозможно. Папа еще такой молодой мужчина, он еще полон сил и энергии, а злую руку злоумышленника отвел же Господь. И впредь не оставит!

«Меня постоянно ожидает страшная и трудная обязанность и ответственность, но я не падаю духом, потому что знаю, что Господь со мною, и в трудный момент моей жизни я уповаю на Его милосердие и постоянно молюсь, чтобы он укрепил мой дух и благословил меня на эту трудную обязанность, что я призван Им Самим на это поприще. Со мною жена, которая меня любит и которую я обожаю как нельзя больше. И я готов на все и все переносить с терпением, лишь бы она была счастлива и была бы здорова и весела. Это моя главная забота, и для моей душки я готов всем пожертвовать и все сделать, потому что Господь вручил мне ее, и я обязан заботиться о ней», — записал тем летом Цесаревич в дневнике.

В сентябре покинули гостеприимную Данию и поехали в Висбаден, где должны были увидеться с герцогом и герцогиней Уэльскими. На вокзале встретил Берти, отвез на свою виллу. Здесь произошло знакомство Александра Александровича с сестрой жены — Александрой. Так много слышал о ней, и казалось немыслимым, что еще не виделись. Знакомство оказалось приятным.

Алике Цесаревичу сразу же понравилась. Это была высокая, красивая молодая женщина; такая любезная, такая предупредительная, такая добрая. В свою очередь, Алике тоже сразу же прониклась симпатией к мужу Минни, сохранив расположение на всю жизнь. Она называла его «братом», а он ее «сестрой».

Старшая дочь Короля Христина считалась самой привлекательной при Датском Дворе. Это не было преувеличением. Она производила впечатление на многих, а когда ее увидел Английский Престолонаследник, то и он потерял голову. Со временем, правда, этот «любовный угар» прошел.

В Висбадене с родителями находилось и трое детей Берти и Алике, что радовало Минни и Александра. Так было приятно смотреть на эти забавные существа, с которыми и Цесаревич и Цесаревна проводили немало времени. Мария Федоровна была особенно заботлива, внимательно слушала рассказы Алике о детях, о разных материнских переживаниях. Ее теперь эти темы чрезвычайно интересовали. Она ведь сама должна стать матерью.

С умилением наблюдая за играющими на ковре детьми, Мария Федоровна не ведала, что двухлетнему карапузу Джорджи суждено будет стать Королем, тем самым Георгом V, на субсидию от которого она будет доживать свой век!

В Висбадене семья Русского и Английского престолонаследников проводила дни почти все время вместе. У женщин были свои дела и разговоры, а у мужчин — свои. Александр и Альберт-Эдуард много гуляли, обсуждали политические вопросы и европейские светские новости. Они хорошо понимали друг друга.

Однако Цесаревич неожиданно открыл, что Берти не особенно внимателен к Алике, что у него имелись и другие интересы и привязанности, а при каждом удобном случае он старался улизнуть из дома. В первый момент в том не было ничего удивительного, но уже через несколько дней такое поведение начало обескураживать. Последние вечера их пребывания они все время оставались втроем, и Александр не мог не заметить, что Алике, хотя и вела себя с большим самообладанием, но не была радостной.

Потом уж они с Минни узнают разные подробности о приверженности Берти к азартным играм, о его эпатирующих любовных историях. Будут ужасно переживать и сочувствовать «бедной Алике», испытывавшей такие потрясения.

Висбаденские каникулы длились десять дней, и 17 сентября они отбыли в Россию. Их провожали Уэльские, и Алике была невероятно грустна. Минни, Александр, Берти и Алике потом еще много раз встретятся. Их свидания будут происходить регулярно, раз в два-три года, обычно в Дании.

Летом 1873 года Цесаревич и Цесаревна будут гостями Берти и Алике во время посещения Великобритании. Королева Виктория выкажет им внешнюю симпатию без внутреннего расположения. Она будет уязвлена тем, что «эти русские» прибыли с визитом к ней так поздно, чуть ли не в последнюю очередь, в то время как другие принцы и принцессы из разных европейских домов вели себя совершенно иначе.

Александр ворчанию «старой Queen» не придавал особого значения. Ему, как и отцу, она тоже не понравилась. Английской Королеве на своем веку доведется увидеть у себя в гостях и четвертого Русского Царя: в Англии будет гостить — Цесаревичем и Монархом — муж ее внучки Алисы Николай II.

В том сентябре 1867 года, по дороге домой, Александр Александрович и Мария Федоровна сделали остановку в Берлине, чтобы нанести визит вежливости Прусскому Дому. В неурочное время к Цесаревичу совершенно неожиданно явился именитый гость: бывший прусский посол в Петербурге, а ныне первый министр Короля Вильгельма I Отто Бисмарк.

Александру было любопытно пообщаться с политиком, известным уже всей Европе. Состоялась беседа. «С ним я говорил долго и много спрашивал о теперешних делах Пруссии, о последней войне. Бисмарк объяснял по-своему, и заметно было, что он многое скрывает и многого не скажет ни за что. Говорили тоже о вопросе Северного Шлезвига, но результат очень неудовлетворительный, и, кажется, кроме некоторых городов Пруссия ничего не отдаст Дании».

Вернулись в Петербург только 23 сентября, пробыв за границей четыре месяца. Никогда в последующие годы они так долго не будут отсутствовать. Поселились в Царском, в Александровском Дворце, который был уже полностью готов после переделки.

Они по-прежнему были счастливы, но Александр все время замечал, что Минни временами бывает грустна, и несколько раз заставал ее плачущей. Она не объяснила, в чем дело, но сам догадался, что это от переживаний по несбывшемуся еще материнству. К тому же в октябре она опять простудилась и проболела свадьбу Вилли и Ольги. В конце октября Минни сказала, что вроде бы беременна. У Цесаревича замерло сердце. Неужели теперь правда? А может — опять ошибка? Нет, не может этого быть; они не прогневили Господа, и он пошлет им долгожданную радость.

Цесаревич переживал от отсутствия детей; его мучили страхи от того, что, может быть, у них с Минни их и не будет. Но эти мысли гнал, надеясь на лучшее.

В годовщину свадьбы записал: «Этот год прошел быстро, счастливо и довольно спокойно. Я постоянно благодарю Бога за это счастье, которое Он мне даровал, и, конечно, большего счастья на свете нельзя иметь. Однако что меня очень печалит, это то, что до сих пор у нас нет детей, но я готов ждать с терпением этого великого события — благословения Божьего, если только я имею надежду иметь детей. Теперь, благодаря Господа, я имею и счастлив без конца, но одной надежды мало, и я уповаю во всем на Господа. Да будет Воля Его».