February 22nd, 2021

Парижская Офелия: как таинственная утопленница из Сены спасла тысячи жизней





Посмертная маска «незнакомки из Сены» была признана образцом женской красоты и романтической загадочности. Ее реплики украшали дома известных аристократов, художников и мыслителей XX века, а образ этой прекрасной молодой девушки, чья жизнь внезапно оборвалась, нашел отражение в десятках произведений литературы и искусства. Мы решили разобраться, кем же в действительности могла быть «незнакомка из Сены» — а ныне «самая целуемая девушка в мире».


«Я встретилась лицом к лицу с Анной лишь однажды, — вспоминала корреспондент The Guardian Анжелика Крисафи. — Она лежала у бассейна на юго-востоке Англии. Ее глаза были закрыты, а на лице застыла улыбка. Она просто лежала и ждала, когда кто-нибудь прикоснется к ее холодным тонким губам. Все это казалось немного пугающим. Мужчины и женщины стояли вокруг, размышляя, как подойти к ней».

Resusci Anne («Воскреси Анну») — если использовать полное имя — это самый известный манекен в мире, который используется для обучения приемам сердечно-легочной реанимации. Более 300 миллионов человек освоили на нем технику дыхания «рот в рот», чтобы научиться спасать тонущих людей. «Анна, ты в порядке? Ты в порядке, Анна?» — спрашивают студенты по всему миру, аккуратно встряхивая манекен, — впоследствии так они будут проверять, находится ли пациент в создании.

Resusci Anne

Будущий создатель Анны, норвежский изобретатель Асмунд Лаэрдал, когда-то спас от смерти своего тонущего двухлетнего сына. Этот опыт подтолкнул его к изучению реаниматологии и изобретению манекена Resusci Anne. Резонно предположив, что мужчинам-спасателям будет приятнее тренироваться дыханию «рот в рот» на кукле противоположного пола, изобретатель наделил свое творение женскими чертами. В частности, лицом безымянной молодой  девушки, которая утонула в парижской реке в XIX веке. Почему же Асмунд Лаэрдал отдал предпочтение именно «незнакомке из Сены»? Вероятнее всего, он был романтиком и, как многие другие, восхищался красотой погибшей девушки. Так или иначе, благодаря ему знаменитая «французская Офелия» обрела вечную жизнь, «воскресая» миллионы раз после очередного «поцелуя».

Кто ты, прекрасная незнакомка?

В 1880-х годах в реке Сене недалеко от набережной у Лувра было найдено тело молодой женщины. Труп доставили в городской морг и выставили на своеобразную «витрину» — одну из 12 мраморных плит, расположенных перед большим окном, мимо которого ежедневно проходили тысячи парижан. Так обычно поступали с телами погибших людей, личность которых не удавалось установить. Несколько недель «незнакомка из Сены» пролежала на мраморной плите, но никто так и пришел забрать ее труп. Поэтому девушку начали готовить к погребению в общей могиле. Ее тело попало на стол к патологоанатому, который был впечатлен до глубины души красотой этой незнакомки. Он решил, что она непременно должна быть увековечена, поэтому пригласил формовщика, чтобы снять гипсовую посмертную маску с ее лица.

Вскоре слепки «незнакомки из Сены» начали продаваться по всему Парижу, а потом — и по всей Европе. Они висели в студиях художников и писателей от Мана Рэя до Альбера Камю (последний ласково называл девушку «утонувшей Моной Лизой»). Райнер Мария Рильке и Владимир Набоков посвящали стихи этой загадочной «французской Офелии», которая, предположительно, покончила с собой после того, как сошла с ума от любви. И, наконец, Асмунд Лаэрдал превратил манекен Resusci Anne в вечный памятник прекрасной «незнакомке из Сены». «Так как ее имя остается для нас загадкой, мы никогда не сможем возвыситься до нее или опорочить ее образ… Мы можем только проецировать на нее свои мечты», — убежден изобретатель.

История «незнакомки из Сены» все еще окутана завесой тайны: кем в действительности была эта девушка, и как она умерла? Была ли она звездой венгерского мюзик-холла, закрутившей роман с женатым парижанином, или невинным подростком, брошенным на произвол судьбы? Для того чтобы попытаться найти ответы, нам придется погрузиться в парижские реалии XIX века, старинные легенды и догадки деятелей искусства.

Мистическая река мертвецов

Река Сена с ее мощеными берегами и живописными мостами всегда считалась «жемчужиной Парижа». Но вокруг нее всегда ходило множество зловещих и таинственных легенд. «В прошлом берега Сены были излюбленным местом убийц для расправы над своими жертвами под покровом ночи, — размышлял французский писатель Пьер Мак Орлан в 1927 году. — Однако Сена по-прежнему остается большой свалкой, где покоятся тела погибших или их расчлененные останки».

Спасатели работают в центре Парижа, 1930-е

Водолазы, работающие на речную полицию Парижа, постоянно вытаскивают мертвые и живые тела из Сены. Они заслужили славу местных героев, которые часто появляются на телевидении. В 2007 году из реки было извлечено 55 трупов; а 146 человек (по разным причинам оказавшихся в воде) удалось спасти благодаря оперативности и профессионализму водолазов.

В этом нет ничего нового. В конце XIX века морг Парижа располагался прямо за собором Парижской Богоматери. Две трети трупов, поступающих туда, были выловлены из реки. Эти несчастные становились жертвами убийств, несчастных случаев или намеренно сводили счеты с жизнью. Работники морга внимательно изучали одежду, а также шрамы и раны на телах, которые часто появлялись уже после фактической смерти из-за крюков, используемых для вылова трупов. Затем останки погибших выставлялись на «витрину», ставшую одним из самых популярных развлечений в Париже. Эмиль Золя в своем романе 1867 года «Тереза ​​Ракен» описывал, как банды мальчиков в возрасте от 12 до 15 лет «пробегали вдоль окна, останавливаясь только перед трупами женщин».

Веком ранее существовал особый обычай — люди сплавлялись по Сене на деревянной доске с освященным хлебом и зажженной свечой. Таким образом они поминали мертвых. Но ничто так не волновало и не захватывало воображение парижан, как самоубийство — особенно молодой красивой девушки, которая могла покончить с собой из-за разбитого сердца. Когда британский режиссер Питер Гринуэй снимал жуткий документальный фильм Les Morts de la Seine, пересказывая легенды о 23 утопленниках между 1795 и 1801 годами, он обнаружил, что чаще всего именно женщины выбирали такой способ самоубийства. Гринуэй воссоздал множество реальных трагедий, среди которых встречались и откровенно странные находки — так, например, однажды из Сены выловили 70-летнюю старушку, сжимающую в руках два пучка лука-порея.

Передовица Le Petit Journal, 1921 год

Иллюстрация из газеты Le Petit Journal, 1914 год

Литературные судьбы «незнакомки из Сены»

Белый гипсовый слепок лица неизвестной утопленницы впервые появился в магазинах моделистов в Париже в конце 1800-х годов. Он выгодно выделялся в ряду суровых портретов знаменитых мужчин, таких как Оливер Кромвель и Людвиг ван Бетховен. «Незнакомка из Сены» с мягкими чертами лица и таинственной улыбкой привлекала внимание посетителей магазинов и пользовалась огромным спросом. Вскоре этот экспонат появился практически во всех гостиных парижской буржуазии. В 1905 году скульптор Огюст Роден показал «незнакомку из Сены» своему секретарю — немецкому поэту Рильке. Последний восхитился красотой погибшей молодой женщины и ее загадочной улыбкой, а затем произнес: «Она улыбается так обманчиво, будто бы знает что-то, недоступное нам». Долгие годы он не мог забыть ее образ и даже написал стихотворение, посвященное ей.

Но Рильке не был первым литератором,  воспевшим «незнакомку из Сены». В 1900 году английский писатель Ричард Ле Гальенн написал повесть «The Worshipper  Of The Image» («Поклоняющийся образу») о гипсовой маске мертвой женщины. По сюжету произведения, молодой поэт отправляется в уединенный домик в лесу, взяв с собой гипсовый слепок лица красавицы (создатель которого сошел с ума и бросился в Сену). Он попадает под ее чары, отказывается от семьи и любых контактов с внешним миром. Все, о чем он мечтает, — чтобы маска открыла глаза. Но когда его желание исполняется, изо рта красавицы выползает жуткое существо в облике смерти с крыльями.

Мистические фантазии Ле Гальенна задали тон повсеместному литературному увлечению «утонувшей Моной Лизой». На протяжении всего XX века писатели размышляли над ее образом и создавали новые версии судьбы знаменитой утопленницы. В 1931 году французский писатель Жюль Супервьель описал мысли, которые могли бы прийти в голову 19-летней девушке, лежащей на воде Сены и чувствующей приближение своей смерти. Немецкая актриса и писательница Герта Паули решила, что «незнакомка из Сены» покончила с собой после того, как ее бросил любовник. А немецкий драматург Одон фон Хорват представил ее в образе соблазнительницы, которая стала свидетельницей ограбления и убийства в мастерской часовщика.

Пожалуй, самый популярный роман о «французской Офелии» — «Одна незнакомка» Рейнхольда Конрада Мушлера — вышел в 1934 году. Его главной героиней стала Мадлен Лавин — наивная, бедная провинциалка-сирота с чистым сердцем. Она попадает в сверкающий огнями Париж и влюбляется в британского дипломата, лорда Томаса Вернона Бентика. Он обманом лишает ее невинности, после чего уезжает в Египет к своей невесте. А Мадлен, обезумев от горя, бросается в Сену. Книга, которую Times Literary Supplement описала в то время как тошнотворно-сентиментальную, обрела огромную популярность — за два года было продано 175 000 экземпляров.

А в 1944 году французский писатель Луи Арагон выпустил роман «Орельен», повествующий о 30-летнем парижанине, который возвращается домой после Первой мировой войны и влюбляется в женщину, которая как две капли воды похожа на «незнакомку из Сены». Автор настоял на том, чтобы иллюстрациями книги занялся фотограф-авангардист Ман Рэй. В результате произведение вышло с крайне пугающими картинками — фотографическими интерпретациями маски с открытыми глазами.

А может, прекрасная «французская Офелия» — вовсе не утопленница?

На протяжении последних 150 лет многие предпринимали попытки узнать, кем же все-таки была «незнакомка из Сены». Некоторые считали, что она была исполнительницей мюзик-холла, Эвой Ласло, убитой бандитом, пытавшимся шантажировать ее женатого любовника. Но эта версия не прошла проверку фактами: патологоанатом не обнаружил на теле убитой признаков насильственной смерти. Также достаточно популярной была теория о том, что на самом деле «французская Офелия» — это девушка по имени Валерия родом из Санкт-Петербурга. Но в данном случае мы вновь видим лишь ничем не подкрепленные предположения.

Иллюстрация из газеты Le Petit Parisien, 1908 год

Наша современница Элен Пинет, работающая в парижском музее Родена, посвятила много времени исследованию истории «незнакомки из Сены». «Это загадка без зацепок, — вздыхает она. — Полицейские архивы той эпохи не дают практически никакой информации». Эта утопленница впервые получила имя «незнакомки из Сены», когда ее портрет опубликовали в каталоге посмертных масок 1926 года. «Имя вышло за рамки маски и пробудило общественное воображение, — добавляет Элен. — Фактов было так мало, что каждый писатель мог спроецировать то, что хотел, на это очаровательное лицо. Смерть в воде — очень романтичная концепция».

Впрочем, в Париже все еще сохранилось одно место, где можно найти следы правды — у модельеров из семьи Лоренци. Более 140 лет их магазин-мастерская Lorenzi на левом берегу Сены привлекал лучших художников и скульпторов города. По слухам, именно там был создан оригинальный слепок лица «незнакомки из Сены». И сегодня, спустя столько лет, многострадальные потомки Лоренци все еще продают копии той самой знаменитой маски.

Помимо этого они хранят огромный архив, посвященный «французской Офелии», — все газетные статьи, в которых упоминается погибшая девушка, а также многочисленные диссертации исследователей, которые якобы сумели раскрыть ее личность (из них можно узнать, что она была обычной французской крестьянкой или даже экстравагантной аргентинской певицей). Наследница семьи, Клэр Форестье, досконально знает все эти версии, но предпочитает не строить ложных иллюзий. По крайней мере, она убеждена, что «незнакомка из Сены» — вовсе не утопленница.

«Посмотрите на ее полные округлые щеки и гладкую кожу, — говорит она. — Невозможно снять такой слепок с трупа. И это определенно не утонувшая женщина, выловленная из воды. У мертвых женщин не бывает таких прекрасных лиц. К тому же, только с живого человека можно снять слепок, который будет так идеально детализирован». Клэр считает, эта гипсовая маска могла быть создана на основе лица дочери литейщика или молодой французской модели, которой едва исполнилось 16 лет (иначе ее кожа не могла быть такой гладкой и упругой). «Мне очень жаль вас разочаровывать, но „незнакомка из Сены“ была живой на момент позирования, большего я сказать не могу, — добавляет она. — Возможно, модель утонула много лет спустя, но мы этого уже никогда не узнаем».

Остается последний вопрос: если настоящая «незнакомка из Сены» прожила долгую и, возможно, счастливую жизнь, могла ли она наблюдать за тем, как слепок ее юного лица становится таким популярным? Конечно, могла. Но видимо, решила остаться в тени, так никому и не раскрыв своего секрета.


Мария Федоровна и Мария Павловна-ст. в 1915-16 гг.

Жестокая война затягивалась, а в 1915 году наступили тяжелые испытания. Весной германцы нанесли русской армии ряд поражений и продвинулись в глубь Западной России. Неудачи сразу же оживили всех недоброжелателей и злопыхателей, и усиленно начали циркулировать слухи о «темных силах», управляющих страной, о предателях и германофилах, окопавшихся на самых высших этажах пирамиды власти. Эти разговоры и утверждения достигали ушей Вдовствующей Императрицы. Они её беспокоили и печалили. Ну, почему все недовольны, почему так много дискредитирующих верховную власть утверждений?

Петербургское (ставшее теперь петроградским) высшее общество изменило свое название, но не поменяло свой сути. Все искали причины неудач и провалов в других, но никто не винил себя, своё легкомыслие, безверие и краснобайство. Анклавом измышлений и сплетен стала Государственная Дума, где задавали тон те, кто был хорошо известен в столичных либеральных салонах, и те, кто слыл своим в кругах профессиональных врагов Трона и Династии.

Так уж получилось, что чем дальше, тем больше стирались грани между одними и другими. Общественная истерия затмевала сознание даже тем, кто, как казалось, своим происхождением, положением и судьбой обязан был твердо стоять на страже монархических устоев. Но и они не выдерживали испытания. Убеждение в том, что Россией «управляют не те и не так», становилось расхожим.

Первоначально главная вина возлагалась на отдельных министров, затем на весь кабинет, а затем — на Царицу и Царя! Такого в истории России ещё не бывало. Мария Федоровна это прекрасно знала.

У неё не было сомнений в том, что Ники честен и искренен, и она никогда бы не поверила, если бы ей сказали, что Он безразличен к судьбе России и своими действиями может принести ей вред.

А этот Распутин окончательно дискредитирует и семью и власть, и Ники не хочет ничего менять. Она не раз пыталась затронуть эту тему, но и Ники, и Алике лишь повторяли, что все разговоры о Распутине — только сплетни, и советовали им не верить. Но как же не верить, когда все только об этом говорят?

Елагин Дворец постепенно стал превращаться в центр, куда съезжались недовольные. Тут бывали и члены Династии, и некоторые знакомые по стародавним временам, и офицеры гвардейских полков, шефом которых состояла Вдовствующая Царица. И почти все утверждали одно и то же: в стране творится невесть что, на высшие посты назначаются бездарности и ничтожества по рекомендации проходимца Распутина, которой «закабалил Царицу» и сделал её инструментом своей воли, что за ним стоят враги России и агенты Германии. Сообщали много и другого, что терзало сердце и заставляло проводить ночи без сна.

Не знала тогда старая женщина, что в этих утверждениях почти и не было правды, что всё было не совсем так, а часто и совсем иначе. Но ведь об этом почти все кругом говорили! Она многому поверила, хотя прекрасно знала цену людской молве. В том же, что дела идут все хуже и хуже и радостные дни никак не наступают, стала винить «эту Алису», и впервые её нелюбовь к Невестке порой стала походить на ненависть.

На Елагин «навела мосты» и давняя интриганка Великая княгиня Мария Павловна. Она теперь вела себя мило и учтиво, и уже не было, как раньше, приступов какого-то странного поведения: то начинала беспричинно хохотать, то произносить какие-то бессвязные речи. Мария Федоровна заметила перемену: теперь Михень была серьезна, озабочена, и они один раз проговорили несколько часов, чуть не плача обе навзрыд. Царица откровенно ей сказала, что времена напоминают ей эпоху Императора Павла I, когда тот стал отстранять от себя верных людей и пал жертвой заговора.

Мария Федоровна как добросердечная и открытая натура говорила это той, кто если и не была пока заговорщицей, то готова была ей стать. Мария Павловна встречалась с иностранными дипломатами и без стеснения обсуждала с ними внутри-фамильные темы, а французскому послу Морису Палеологу безапелляционно заявила в феврале 1916 года, что «Императрица (Александра Федоровна. — А. Б.) сумасшедшая, а Государь слеп». И это говорила Русская Великая княгиня иностранцу! Попутно она сообщила французскому посланнику, что Императрица-Мать «устраивала сцены Сыну», «кричала на Него», «оскорбляла», но тот ничего не желает слушать и «груб с матерью». Все эти утверждения не имели ничего общего с действительностью и могли возникнуть лишь в воспаленном воображении заядлой инсинуаторши.

Мария Федоровна говорила с Сыном и несколько раз просила его обратить внимание на настроение общества. Никаких же «сцен» не устраивала и потому, что натура её тому противилась, и потому, что любила, сочувствовала и жалела Сына, но и потому, что оставалась (в отличие от Михень) настоящей русской монархисткой, никогда не забывавшей, что старший в роду — Ники, Ему надлежит повиноваться безусловно.

Некоторые же другие члены Династии о том уже забыли. В великокняжеской среде даже обсуждался план «династического переворота», который должна была возглавить… Мария Федоровна! Но разговоры об этот возникли уж в самый последний момент, когда начало разворачиваться финальное действие. До того же судачили, пережевывали городские и думские сплетни и возмущались, возмущались, возмущались.

Особенно усердствовали «Михайловичи»: прелестный зятек Сандро и его брат Бимбо (Николай Михайлович). Беспринципные краснобаи, ничего толком не умевшие делать сами, но судившие обо всем и обо всех, горели огнем ненависти. Мария Федоровна несколько раз пыталась их утихомирить, призывала к спокойствию и милосердию, но куда там!

Николай II и Александра Федоровна знали о том, что в кругу Императорской Фамилии ведутся предосудительные разговоры, что некоторые члены Династии (Николай Михайлович) встречаются с оппозиционными лидерами, дипломатами и обсуждают с ними политические вопросы. Царь относился к этому спокойно, но Царица, в силу эмоциональности и резкости своей натуры, не могла спокойно это воспринимать.

Александру Федоровну особенно возмущало, что непозволительные беседы ведутся у свекрови, на Елагине, а «дорогая матушка» нисколько им не препятствует. В письмах мужу Александра Федоровна неоднократно об этом упоминала:

«Когда Ты увидишь бедную матушку, Ты должен твердо сказать ей, что Тебе неприятно, что она выслушивает сплетни и не пресекает их, и это создает неприятности»

(16 сентября 1915 года).

«Я очень сожалею, что Твоя матушка вернулась в город. Боюсь, что прожужжат ей, бедной, уши нехорошими сплетнями»

(4 ноября 1915 года).

«Это гораздо лучше, что дорогая матушка остается в Киеве, где более мягкий климат, где она может жить более согласно своим вкусам и слышать меньше сплетен»

(1 ноября 1916 года).

Александра Федоровна не питала особой симпатии к свекрови. Она всегда ощущала со стороны старой Царицы нерасположение, и Её душа, ранимая и чуткая, не могла с этим смириться. Любя Мужа и Сына больше жизни, Императрица Александра считала себя полноправной хозяйкой Царского Дома и болезненно переживала всякую попытку вторжения в это, Её святая святых.

Она знала, что Муж чрезвычайно чтит мать, всегда заботлив, внимателен и принимает к сведению то, что она Ему говорит. Но ведь «дорогая матушка» оторвана от событий, не знакома с истинным положением в стране, а то, что ей рассказывают, по большей части исходит от недоброжелателей.

Все как с ума сошли и на все лады спрягают их отношения с Распутиным. Некоторые мерзавцы даже намекают на то, что Она, Царица, состоит в интимной близости с Распутиным! Как низко пали люди! Какие у них извращенные мысли и испорченные души! Но Господь всё видит, Он знает истинную цену всему, и в конце концов всем воздастся по заслугам. Молитва Григория защищает Семью, спасает жизнь дорогого Алексея, и уж сколько раз в том можно было убедиться. Но другие этого не знают и не должны знать! Это их не касается. Горько сознавать, что в это тяжелое время мать Ники не находится среди своих…

Всё шло, как должно было идти. В 1916 году на фронтах наступила стабилизация. Русская армия перенесла поражения предыдущего года и не только восстановила свою военную силу, но и увеличила ее. Было ясно, что Германии не удалось добиться своих стратегических целей и одержать победу ни на Востоке, ни на Западе. Её союзница Австро-Венгрия вообще уже дышала на ладан.

По всем прикидкам и расчетам следующий, 1917 год, должен был стать годом разгрома Германии и Австро-Венгрии и окончания войны. В Париже, Лондоне и Петрограде были согласны с этим прогнозом. Члены Антанты стали разрабатывать общий план совместного наступления, намечая его на весну 1917 года. Однако вскоре случилось то, что опрокинуло все договоренности и детально разработанные планы военной кампании. Пала Россия, пала, по словам Уинстона Черчилля, «заживо съедаемая изнутри червями».

Уже в 1916 году почти все в России ощущали, что социальная почва колеблется, что всё вокруг замерло в ожидании роковых событий. Будущего ждали кто со страхом, кто со злорадством, кто с безразличием. Никто не хотел искать согласия, никто, кроме Императора Николая И, авторитет которого в образованных кругах общества был окончательно подорван слухами и инсинуациями.

Его во всем обвиняли и ему ничего не могли простить. Перемешивая правду с измышлениями, достоверные факты с откровенной ложью, законодатели общественных настроений, как из кругов Государственной Думы, так и вне ее, рисовали трагическую картину русской действительности: власть находится в «плену темных сил», и это тлетворное влияние объясняет и поражения на фронте, и все нестроения в тылу. Царь далеко, в Ставке в Могилеве, а в Петрограде, как утверждалось, все дела «решает Императрица со своим ментором Распутиным».

Мария Федоровна не могла больше оставаться в столице. Её мучили эти разговоры, у нее не было сил слушать ужасные повествования, ей не хватало воздуха. И весной 1916 года она уехала. Уехала в Киев. На душе стало спокойней. Из родных там была лишь дочь Ольга и зять Сандро (Александр Михайлович), командовавший авиацией Юго-Западного фронта, штаб которого находился в Киеве. Вдовствующая Императрица разместилась в импозантном Мариинском Дворце, стоявшем на берегу Днепра.

Она постоянно посещала госпитали, подолгу беседовала с ранеными, и эти встречи благотворно воздействовали. Сколько в этих солдатах искренности, простоты; какие у них открытые лица, как рады видеть её, с каким восторгом глядят, как подробно рассказывают о своей жизни. В них нет никакой злобы, совсем отсутствует недоброжелательство. Вот если бы те, кто наверху общества, могли бы так же относиться к жизни, с таким смирением и честностью относиться к долгу и к своей судьбы, как бы было хорошо и многих бы проблем совсем не существовало.

Когда погода позволяла, то совершала прогулки в открытом экипаже по живописным улицам старинного города. Люди узнали её, снимали головные уборы, кланялись. «Царица, Царица…», — слышалось в толпе.

В октябре того года исполнялось пятидесятилетие свадьбы Марии Федоровны. Полвека она уже в России. В это трудно было поверить. Какая большая жизнь, какой огромный мир уже за плечами! В тот день утром в Киев прибыл из Могилева Николай II с Сыном Алексеем.

Мать и бабушка встречала своих близких на вокзале. Сразу отправились в Софийский собор, а после службы — во дворец, где дорогие гости провели два дня. Ездили к Ольге в госпиталь, и так обидно было, что в такой момент Ольга была больна и не могла проводить с ними время. Совершили втроем — Царь, Вдовствующая Царица, Наследник Цесаревич — большую автомобильную прогулку по окрестностям. Было хорошо и приятно, и куда-то исчезли опасения и страхи.

Но всё равно нежелательное случилось: 29 октября в Киев прибыла Великая княгиня Мария Павловна, подарившая Вдовствующей Императрице икону, с подписями всех членов Фамилии на обратной стороне, всех, кроме… Царя и Царицы. Михень была демонстративно суха с Императором, и Мария Федоровна нашла это «очень странным». Подобный маленький эпизод не испортил настроение старой Императрице.

Она особенно рада была видеть Внука, который так вырос и возмужал за последние месяцы. Нрав стал меняться: теперь это уже был сосредоточенный молодой человек, хотя Ему всего и было-то двенадцать лет. Больше бабушка Внука не увидит. Никогда на этом свете уже не встретятся…

Накануне приезда Николая II в Киев Мария Федоровна намеревалась решительно поговорить с ним о Распутине, попросить его обратить внимание на настроение общества и удалить некоторых министров, которые обществу были неугодны. Но когда она увидела Сына, с ним они не виделись несколько месяцев, то вся «настойчивая решимость» испарилась.

Он был таким бледным, худым и даже изможденным, что у матери дрогнуло сердце. Ольга Александровна позже вспоминала, что она «была потрясена, увидев Ники таким бледным, исхудавшим и измученным. Маму встревожила Его необычайная молчаливость». Хоть разговор о политическом положении дел Мария Федоровна и затеяла в один из вечеров, но он быстро прекратился. Сын отделывался общими словами и междометиями, а у матери не было сил тиранить Его просьбами и вопросами, которые Императору были явно не по душе.

В ноябре 1916 года дочь Ольга обвенчалась с Николаем Куликовским. Мария Федоровна дала согласие на брак после некоторых колебаний. Ольга все время боялась разговора с Мама и долго молчала о своем намерении выйти замуж за простого офицера. Но, в конце концов, объяснение состоялось и оказалось совсем не таким, каким его себе представляла Великая княгиня.

Позже она вспоминала, что «больше всего боялась встречи с Мама. Я должна была сообщить ей, что намерена выйти замуж за человека, которого люблю. Я приготовилась к тому, что Мама устроит страшный скандал, но она встретила это известие совершенно спокойно и сказала, что понимает меня. Для меня это явилось своего рода потрясением».

Марии Федоровне трудно было согласиться на разнородную партию дочери. Всю свою жизнь она осуждала пренебрежение долгом, а вот теперь должна принять то, что могло принести счастье дочери, но не соответствовало династической норме. Но Ольга так просила, и Николай II поддержал сестру, и мать не устояла. Потом она об этом не жалела. В начале декабря 1916 года сообщала Императору: «Беби Ольга снова здесь. И такая радость видеть ее сияющей от счастья, слава Богу. Она бывает каждый день у меня, один раз они у меня вместе пили чай. И он очень мил, натуральный и скромный».

Пройдет более сорока лет, и последняя русская Великая княгиня Ольга Александровна — дочь Александра III и сестра Николая II — незадолго перед смертью произнесет слова, ставшие печальным послесловием к истории Династии: «Все эти критические годы Романовы, которые могли бы быть прочнейшей поддержкой трона, не были достойны звания или традиций семьи. Слишком много нас, Романовых, погрязло в мире эгоизма, где мало здравого смысла, не исключая бесконечные удовлетворения личных желаний и амбиций. Никто не удостоверит это лучше, чем пугающий брачный беспорядок, в который включились последние поколения моей семьи. Эта цепь домашних скандалов не могла не шокировать Россию. Но кто из них заботился о впечатлении, которое они производили? Никто».

Последние годы Монархии блюстителем династического канона оставалась лишь Мария Федоровна. Однако при всём её моральном авторитете Великие князья и княгини не были склонны руководствоваться пожеланиями «старой Минни». Она являлась для них человеком другого мира, реликтом далекого прошлого.

В декабре того года произошло и еще одно событие, ставшее предзнаменованием грядущих потрясений. В ночь с 16-го на 17-е декабря в Петрограде, в роскошном родовом дворце князей Юсуповых был убит тот, кого проклинали и ненавидели очень многие в России, но кто нёс душевный покой и давал надежду Царю Николаю II и Царице Александре Федоровне: Распутин.

Весть о событии моментально стала общественным достоянием. Уже утром 17-го об этом узнал Великий князь Александр Михайлович, тут же отправившийся к своей теще. Мария Федоровна ещё была в постели, но как только Сандро сообщил ей, то с невероятной живостью вскочила и несколько раз повторила: «Нет, нет!!»

В первый момент она не знала, что сказать и как реагировать. Радости ей это известие не прибавило. Она чувствовала, что впереди «еще большие несчастья». С одной стороны, возникала надежда, что теперь, после исчезновения этого мужика, положение успокоится, но в то же время не давало покоя сознание того ужасного факта, что в деле об убийстве замешаны члены Императорской Фамилии: муж её внучки Ирины князь Феликс Юсупов и кузен Царя Великий князь Дмитрий Павлович.

Марию Федоровну не столько взволновал сам факт убийства, сколько, как заметила в дневнике, «как все это было сделано». Участие в убийстве «простого мужика» членов Династии — вещь недопустимая. Да к тому Император распорядился «провести расследование», что лишь «усугубит» положение. Это уж совсем казалось невозможным. Через несколько дней после убийства Распутина Мария Федоровна послала Ники телеграмму, прося того «закрыть это дело»…

Последующие дни все были очень возбуждены. Смерть загадочного и одиозного человека в одних вселяла радость и надежду, другим же принесла душевные муки и переживания. В числе последних находились Царь и Царица. Монарх был поставлен в трудное положение: надо было принимать какие-то меры к заговорщикам, но какие? Они ведь члены Династии, и любые расследования и наказания неизбежно вызовут новые недовольства, сетования и нападки на власть. Но ведь нельзя было оставить всё без последствий!

Николай II принял решение: Феликс Юсупов высылался в родовое имение «Ракитное», а Дмитрий Павлович переводился служить в состав русского экспедиционного корпуса в Персию. Несколько Великих князей и княгинь сочли эту меру «жестокой» и обратились к Царю с просьбой помиловать Дмитрия. Император был глубоко возмущен подобным ходатайством и ответил резолюцией на этом письме: «Никому не дано право заниматься убийством; знаю, что совесть многим не дает покоя, так как не один Дмитрий Павлович в этом замешан. Удивляюсь Вашему обращению ко мне. Николай». Возразить на это было нечего.

Мария Федоровна все время пребывала в подавленном состоянии. Не давали покоя тяжелые предчувствия. Её старое сердце было добрым и сострадательным. Она жалела всех: Николая II, молодых шалопаев Феликса и Дмитрия, Великого князя Николая Михайловича, высланного из столицы за свои резкие разговоры. Бимбо не мог успокоиться и вознамерился послать Царю вызывающее письмо, но прежде решил посоветоваться со старой Минни. Она ему ответила 12 января 1917 года, призывала к спокойствию и выдержке, считая, что не следует делать резких заявлений, а стремиться к тому, «чтобы улеглось озлобление». В заключение заметила: «Надо надеяться, что Господь сжалится над нами и поможет нам рассеять все эти черные тучи».

Сыну Николаю она долго не решалась писать. Лишь 17 февраля 1917 года отправила небольшое послание: «Так давно не имела от Тебя известия, что совсем соскучилась и чувствую потребность, по крайней мере, письменно с Тобой говорить. Так много случилось с тех пор, что мы не виделись, но мои мысли Тебя не покидают, и я понимаю, что эти последние месяцы были очень тяжелыми для Тебя. Ты знаешь, как Ты мне дорог и как мне тяжело, что не могу Тебе помочь. Я только могу молиться и просить Бога подкрепить Тебя и вдохновить Тебя на то, чтобы Ты смог сделать все возможное во благо нашей дорогой России. Так как мы теперь говеем и стараемся очистить наши души, надо покопаться в себе и простить всем и самим просить прощение у тех, которых чтим, либо обидели». Её сыну оставалось Царствовать всего две недели.

В середине января Мария Федоровна получила послание от сестры Александры из Лондона, написанное 13 (26) января. Письмо доставил в Россию лорд Альфред Мильнер (1854–1925), прибывший в Петроград для участия в конференции союзников. Королева-Вдова глубоко переживала горести затянувшейся войны, ее сердце пылало огнем ненависти к врагам: «Когда же наступит долгожданный конец! Может быть после того, как мы основательно уничтожим этих ненавистных немцев! Господь должен простить эти мысли. Мы ведь человечнее; другие — настоящие варвары в наихудшем виде, лишенные человеческих чувств и сострадания».

Александра имела весточки от Минни о драматических событиях декабря 1916 года в Петрограде, была обеспокоена и удручена: «Ты пишешь о Распутине. Это интересует меня страшно. Бог знает, как всё это устроится… Я не получаю из Петрограда детальных новостей. Что происходит с несчастными великими князьями, которых «выгнали»? Ужасная ситуация. Джорджи (Король Георг V. — А. Б.) и Мэй (Королева. — А, Б.) посетили меня несколько дней назад и с большой жадностью слушали эти новости».

Вдова Эдуарда VII смотрела на мир глазами Минни и считала, что Ники «всё еще влюблен в свою Императрицу, как в первые дни женитьбы». Её вывод был однозначен: «Я даже думаю, что Он у Нее под каблуком».

Подобное умозаключение представлялось Марии Федоровне чрезмерно резким, но в глубине души она готова была с ним согласиться. Это было одно из последних писем от Александры, полученных Марией Федоровной. Их интенсивная переписка, длившаяся более полувека, завершалась.

Оставались считанные дни до того рубежа, за которым все события приобретут совершенно другие очертания и иные, почти исключительно мрачные цвета. Текущая жизнь, повседневные заботы и переживания в одночасье превратятся в далекое прошлое.

Мария Федоровна и революционеры в будуаре

Возвратившись в Киев (март 1917), Вдовствующая Императрица пыталась сохранить знакомый уклад жизни, привычные формы существования. Да никаких иных форм она не могла себе и представить. Она так же посещала госпиталь, принимала посетителей, писала письма разным лицам. Но с каждым днем устоявшийся мир все более и более походил на фантастическую иллюзию, без остатка разрушаемую жестокой реальностью. Антиромановская истерия набирала обороты; в газетах уже без обиняков называли Романовых «кровопийцами» и «врагами народа», но больше всего стрел ненависти адресовалось последнему Царю.

Мария Федоровна и как мать и как Царица не могла этого не только принять, но не могла и понять случившуюся общественную метаморфозу. В письме дочери Ксении с недоумением и возмущением восклицала: «Как могли подданные так быстро сменить любовь на ненависть! Это непонятно, и все же я уверена, что их любовь к Царю глубока и не может сразу измениться. Теперь ликуют от радости при слове свобода, и никто не понимает, что это хаос и бесовские игры».

Она слишком давно привыкла чувствовать себя матерью русских людей, и это чувство стало органичным ее натуре. Она никогда не проклинала народ, зная, что революционные безобразия чинит не народ, а выродки, подлецы и мерзавцы, которых везде хватает. Но ее удивляло отсутствие сопротивления разрушительному насилию со стороны тех, кто в этих условиях не струсил и не обезумел.

Ее поражали факты того, что когда унижали, грабили и убивали одних, то другие или молчали, или даже начинали оправдывать злодеяния, изменяя незыблемым принципам, заповеданным Спасителем. Ее же заставить придать великое и святое было невозможно. Она готова была скорее отказаться от земной жизни, чем переступить заповедную черту, отделяющую человеческое от нечеловеческого.

Мария Федоровна не могла изменить действительность, которая чуть не каждый день наносила моральные удары, один тяжелей другого. Прошла всего неделя после возвращения в Киев, и Императрице отказали в посещении раненых. Все было сделано нарочито оскорбительно. Когда прибыла к госпиталю, то двери ей не открыли, а на пороге появился хирург, сказавший умышленно громко, что «в ее услугах больше не нуждаются», и после этой тирады демонстративно захлопнувший дверь. Хамская акция явно готовилась заранее: в окнах госпиталя красовались радостные лица персонала, выражавшие восторг по поводу того унижения, которому подверглась старая женщина…

Это был удар, от которого Мария Федоровна долго не могла оправиться. Вернувшись к себе, она затворилась в своем будуаре и не хотела никого видеть. Зять Сандро и дочь Ольга уже несколько дней уговаривали ее уехать из революционного Киева на Юг, в Крым, где и переждать опасные времена. Приводили разные аргументы: там спокойно и безопасно, туда приедет дочь Ксения с детьми, а Ольге, которая была беременна, особенно необходимо спокойствие. Все эти разговоры не производили на Марию Федоровну никакого впечатления. Она упорно говорила «нет».

Императрица уже никого и ничего не боялась. Ее не страшила собственная участь в погружающейся в хаос стране. Она думала лишь о Ники, о его судьбе, и самое большое желание — находиться вместе. Близкие пугали арестом, заточением и ссылкой, но эти опасения ее не волновали. Зачем ей нужна теперь ее жизнь? Что это за жизнь — находиться вдалеке и ничего не знать? Она должна быть вместе с Сыном, Внуком и Внучками. Пусть ее тоже арестуют, она готова следовать в Сибирь. Её уже не страшила смерть, она не боялась земных испытаний, она преодолела человеческие страхи.

Лишь после того как ее не впустили в госпиталь, после чего ее пребывание в Киеве становилось совершенно бессмысленным, она сказала, что готова уехать. Если бы была ее воля, то она, не раздумывая, устремилась бы в Царское Село. В Крым отправляться совсем не хотелось. После смерти Саши она там не была ни разу и не сомневалась, что возвращение в эту «страну горя» станет тяжелым испытанием, оживит старые раны. Но ее желание уже ничего не определяло, и надо было принять выбор других.

Она его приняла, но так плохо себя почувствовала, что зятю пришлось почти на руках доставить ее в поезд. Никакого «Собственного Ее Величества Поезда» уже не существовало; новые власти его реквизировали. Великому князю Александру Михайловичу, лишь благодаря его энергии и сноровке, удалось договориться с железнодорожниками о выделении заброшенного состава, находившегося на глухом полустанке за городской чертой. Ночью с 23 на 24 марта 1917 года в этом поезде отбыла на юг Императрица, несколько ее верных людей, семья Ольги Александровны и Великий князь Александр Михайлович.

Лишь почти через три дня беженцы прибыли в крымское имение Александра Михайловича «Ай-Тодор» в Гаспре, расположенном в нескольких верстах от Ливадии. Мария Федоровна разместилась на верхнем этаже, в двух больших и светлых комнатах с балконом, откуда открывался изумительный вид на море. Через несколько дней в Ай-Тодор прибыла из Петрограда дочь Ксения с детьми.

Вскоре в Крым стали прибывать и другие царские родственники. В «Дюльбере» обосновалось семейство Великого князя Петра Николаевича, в «Чаире» — Великого князя Николая Николаевича, а недалеко, в «Коеризе», пережидали революционную грозу князья Юсуповы.

Первые недели жили тихо и спокойно, но уже с конца апреля начались осложнения. Революционные власти решили ужесточить контроль «за контрреволюционными элементами», в числе которых на первых местах фигурировали Романовы.

Представителям Временного правительства в Крыму была послана секретная директива, в которой требовалось взять под охрану Царскую Фамилию, установив «комендантский надзор». Отныне членам Династии запрещалось принимать посетителей, отлучаться из имения без разрешения, посылать письма, минуя охрану. Фактически все члены Династии оказались под домашним арестом.

К ним был приставлен теперь отряд матросов под руководством «особого комиссара Временного правительства», который был только тем и занят, как бы досадить своим подопечным. Особенно возненавидел он Марию Федоровну, которая и в своем униженном состоянии сохраняла поистине Царственное Величие, не удостаивая тюремщиков не только словом, но даже и взгляда. Комиссар очень хотел вывести ее из себя, но к его досаде ничего не получалось. Александр Михайлович потом писал, что он очень сомневался, «замечала ли она его вообще».

Царица-Вдова «революционных бандитов» действительно не замечала. Все эти люди были ей чужды и отвратительны, а таких персонажей она уже давно научилась не видеть. Однако прозреть все-таки пришлось. В конце апреля 1917 года в Ай-Тодоре был проведен многочасовой обыск, устроенный умышленно шумно и оскорбительно. Его не избежала старая Императрица.

Еще не было шести утра, когда в спальную комнату вломилась группа лиц, требуя, чтобы она немедленно встала из постели. Мария Федоровна настолько опешила в первый момент, что не сразу сообразила, что происходит. Когда же она пришла в себя, то стала так кричать и поносить мерзавцев, что другие жители айтодорского дома перепугались за нее не на шутку. Ксения потом признавалась, что у нее возникла мысль, что Мама «теперь непременно расстреляют». Но ее не расстреляли. Наглость революционной черни еще не достигла той звериной стадии, когда убивать начали лишь ради потехи.

В комнате Императрицы было все перевернуто верх дном; даже ее постель. Искали улики «контрреволюционной деятельности», но, конечно же, ничего не нашли. Попутно украли целый ряд вещей, а у Марии Федоровны отобрали ее дневники, письма и семейную Библию, с которой она приехала в Россию в 1866 году и с которой никогда не расставалась. Это была тяжелая потеря. Она просила ей ее оставить и даже предлагала взамен драгоценности. «Мы не воры, — изрек предводитель. — Это контрреволюционная книга, и такая старая женщина, как вы, не должна отравлять себя подобной чепухой». Смысл тирады оказался настолько идиотским, что и возразить было нечего…

Свои впечатления от пережитого Мария Федоровна подробно описала в письме Ольге Константиновне. «В половине шестого утра я была разбужена морским офицером, вошедшим в мою комнату, которая не была заперта. Он заявил, что прибыл из Севастополя от имени правительства, чтобы произвести у меня и в других помещениях обыск. Прямо у моей кровати он поставил часового и сказал, что я должна вставать. Когда я начала протестовать, что не могу это сделать в их присутствии, он вызвал отвратительную караульную, которая встала у моей постели. Я была вне себя от возмущения. Я даже не могла войти в туалет. У меня было немного времени, чтобы набросить на себя домашний халат и затем за ширмой — легкую одежду и красивый пеньюар. Офицер вернулся, но уже с часовыми и рабочими и 10–12 матросами, которые заполнили всю мою спальню. Он сел за мой письменный стол и стал брать все: мои письма, записки, трогать каждый лист бумаги, лишь бы найти компрометирующие меня документы…Так я и сидела замершая в течение трех часов, после чего они направились в мою гостиную, чтобы и там произвести обыск. Матросы ходили по комнате в головных уборах и смотрели на меня: противные, дрянные люди с нахальными, бесстыжими лицами. Нельзя было поверить, что это были те, которыми мы прежде так гордились».

Но она сохраняла самообладание даже в этих невозможных обстоятельствах. Лейб-казак Т. К. Ящик вспоминал, что когда в то утро, после налета революционной банды, он принес Марии Федоровны утренний кофе, то она казалась невозмутимой. «Я ожидал увидеть ее расстроенной и подавленной, но она встретила меня широкой улыбкой. «С добрым утром, Ящик, сколько шума. Неужели нельзя спокойно утром поспать?».

Даже в самых безумных снах Марии Федоровне не могло привидеться то, что она узрела наяву после 2 марта 1917 года. Казалось, что рано или поздно, но должно прийти тупое спокойствие, мера пресыщения виденным и перечувствованным, чтобы уже ничему не удивляться и не поражаться. Но жизнь оказывалась отвратительней самых страшных видений. «Я готова была умереть, чтобы только не видеть весь этот ужас. Однако на все Воля Божья! Трудно, правда, понять, как Господь допускает эту ужасную несправедливость и все плохое, что происходит вокруг!»

Драгоценности Романовых - Марии Федоровны и Ксении Александровны.

Мария Федоровна оказалась за границей почти нищей беженкой. Как написано в целом ряде изданий, она доживала свой век на ежегодное пособие от английского короля в 10 000 фунтов. Подобное утверждение в такой категорической форме неверно. Все обстояло далеко не так, средства к ней поступали из разных источников.

Само же королевское вспомоществование не являлось делом доброй воли Георга V, «сжалившимся» над обедневшей родственницей. Сестра Императрицы Вдовствующая Королева Александра стала инициатором данного начинания. По ее настоянию был образован специальный фонд, пайщиками которого стала она сама, ее сын Георг V, Королева Мери и дочь Александры Принцесса Виктория. Так или иначе, но сам факт английской субсидии не подлежит оспариванию.

Несмотря на значительную материальную помощь с разных сторон, Мария Федоровна владела и огромным личным состоянием — собранием драгоценностей, которое ей чудом удалось вывести из России. Точная стоимость его до сего времени неизвестна, но можно документально утверждать, что в нынешних ценах речь идет о десятках миллионов долларов.

Для того чтобы было понятно, о каком соотношении порядков цен идет речь, сошлемся лишь на один пример. В 1929 году Королева Мария (Мери) приобрела пасхальное яйцо фирмы Фаберже («яйцо-колоннада»), выполненное в 1905 году по заказу Императора Николая II, за которое Министерство Императорского Двора заплатило производителю 30 000 рублей (3000 фунтов стерлингов). Английской Королеве изделие Фаберже обошлось в 500 фунтов, а в начале 90-х годов XX века на аукционе в Лондоне оно уже было оценено в 6 миллионов футов.

Часть коллекции Императрицы, находившуюся в Аничковом Дворце, присвоило себе Временное правительство, но и то, что осталось в ее распоряжении, потрясало своей изысканностью и красотой немногочисленных очевидцев-современников. Слухи о нем не прошли мимо и Короля Георга, рассматривавшего баснословные по своей цене драгоценности в качестве надежного залога, позволявшего надеяться на возмещение с лихвой той королевской субсидии, которую от его имени Царица получала последние годы.

Собрание уникальных камней и неповторимых ювелирных произведений состояло исключительно из подарков, которые Мария Федоровна получала в России от своих родственников: свекра, свекрови, других членов Династии, глав государств, но главным образом — из дарений супруга. Безусловно, что для начала XX века Мария Федоровна обладала одной из самых утонченных и дорогих коллекцией драгоценностей в мире.

Это были ее личные украшения, которые она так любила, в которых знала толк и которые умела носить, как никто. После смерти Саши она их никогда не надевала. Исключение составляла лишь бриллиантовая брошь, подаренная ее женихом к свадьбе еще в 1866 году. Все остальные предметы на 35 лет были скрыты от глаз людских и предстали перед восхищенными взорами лишь после ее смерти.

Согласно описанию одного знатока, сокровища императрицы Марии включали «нитки черного жемчуга, множество изумрудов, зеленых как джунгли, сапфиры, сиявшие как восточная ночь, бриллианты чистейшей воды, редкие византийские украшения, множество рубинов». Среди особо выдающихся ювелирных изделий: тиара из рубинов с алмазами, пояс из алмазов и изумрудов, гарнитур из розовых бриллиантов, корсаж и воротник, шитые бриллиантами.

По счастливой случайности эти сокровища не были отняты у нее во время двухлетнего пребывания в Крыму. Революционеры-мародеры всех мастей, ограбив и даже убив немалое число хозяев дорогих редкостей, не тронули самого главного владельца их — Императрицу Марию Федоровну. В те бесконечно долгие и опасные месяцы крымского заточения сами по себе эти вещи мало что и значили для Романовых-арестантов. Куда чаще и больше волновали заботы, в буквальном смысле слова, хлеба насущного. В Европе же все изменилось.

Сразу же возникла проблема денежных средств, а родственники поняли, что их «мама», «тетушка», «теща», т. е. Императрица Мария, владеет огромным состоянием. Никто в точности не ведал, какие предметы в него входят и в какие суммы они оцениваются, но что они стоят очень дорого, в том сомнений не было.

Энергичный и безответственный зять Александр Михайлович несколько раз обращался к теще с призывом продать ювелирные украшения и «вложить деньги в надежное дело». Мария Федоровна, ничего не понимавшая в коммерции, слишком хорошо знала мужа дочери и не сомневалась, что любое «надежное дело» Сандро неизбежно скоро вылетит в трубу. Предложение это было столь легкомысленным и неприличным, что она по этому поводу с зятем даже и говорить не стала.

Проблема сокровищ Царицы занимала не только членов ее семьи, но и коронованных родственников. Король Христиан X очень хотел посмотреть на коллекцию, но владелица любезно сказала «нет», считая, что это «ее личные вещи». Упорство старой тетки Король воспринял как оскорбление и уже без всяких околичностей бесцеремонно стал требовать, для покрытия ее расходов, продать или заложить драгоценности.

Английского Короля Георга V и Королеву Мери тоже мучило любопытство. Еще в пору молодости Короля, когда он приезжал к деду и бабке в Данию, то видел на тетушке такого высочайшего класса украшения, которых не имела ни одна из его английских родственниц. Даже его бабушка по отцовской линии знаменитая Королева Виктория ни в чем подобном на людях не блистала.

Что же касается Королевы Мери, то она хоть и происходила из древнего аристократического рода Герцогов Тек, но выросла почти в нищете. Родители влачили жалкое финансовое существование, кредиторы осаждали постоянно, и только замужество в 1893 году с Георгом Герцогом Йоркским, внуком Королевы Виктории, позволило Принцессе Виктории-Марии Текской вырваться из беспросветных тисков безденежья.

Восшествие в 1910 году на Британский Престол Георга V все резко изменило в жизни Мери. Она стала Королевой и у нее появилась и средства, и возможность отдаться своему давнему и главному увлечению: коллекционированию драгоценностей. В дорогих ювелирных и антикварных магазинах Лондона Королева приобрела репутацию знатока редкостей.

Собрание Русской Царицы ее живо интересовало, и трудно сомневаться, что интерес Короля к ларцу русской тетушки все время подогревался коллекционерской страстью супруги. Личные же пристрастия Георга V лежали совсем в другой сфере, далекой от мира «красивых вещиц». Дерби и регаты — вот неизменные «хобби» монарха.

Что конкретно удалось вывести «тети Минни», было неясно; сама она драгоценности не показала, а спрашивать о том Венценосная Чета сочла неуместным. Однако Король несколько раз все-таки «по-дружески» советовал ей «надежно хранить свои драгоценности» и даже предлагал «для полной сохранности» поместить их в сейф одного из банков Лондона. Предложение английского коронованного племянника не вызвало никакого отклика у Вдовствующей Императрицы.

Для Марии Федоровны эти блестящие предметы имели не только материальную ценность. Она прекрасно осознавала, что ей, Царице, принадлежат вещи, которых другие не имеют и иметь не могут. Это были осколки пропавшего мира, памятные частицы той эпохи, в которой она жила прежде и с которой не рассталась до конца. Любая безделушка из коллекции высвечивала в ее памяти неповторимые эпизоды минувшего времени, столь дорогого и незабываемого.

Когда на нее нападала тоска одиночества, она доставала свои сокровища, открывала те или иные футляры, любовалась предметами и погружалась в сладостные воспоминания. Дочери Ксения и Ольга не раз просили Мама что-нибудь им подарить из ее собрания, но она немедленно пресекала подобный разговор одной и той же фразой: «Когда меня не станет, вы получите все».

Родственники и знакомые часто пугали ее, что, «как стало известно», различные аферисты и даже «коммунистические агенты» охотятся за сокровищами Царицы и воспользуются первым подходящим случаем, чтобы их похитить. Об этом ей говорил Георг V; часто эту тему муссировала старшая дочь.

Самолюбивая и тщеславная Ксения не признавала на свете никаких приоритетов, кроме интересов собственного благополучия и благополучия своих детей. Под водительством мужа, амбициозного Великого князя Александра Михайловича, которого она обожала безмерно, даже после того как их брак фактически перестал существовать, Ксения Александровна превратилась в законченную эгоцентристку.

Соображения морального и династического порядка для нее уже не имели значения, а вот драгоценности, способные обеспечить безбедное существование ее и ее отпрысков, не оставляли спокойной. Именно Ксения особенно рьяно все время разжигала в Марии Федоровне опасения и страхи за судьбу ларца с сокровищами, надеясь, что матушка согласится переправить их в Англию под опеку Короля Георга. А со своим кузеном уже будет легко договориться о залоге или продаже каких-то предметов; ведь они всегда так хорошо понимали друг друга, а с Королевой Мей они вообще — задушевные подруги. Однако мать и не помышляла о том, чтобы расстаться с драгоценностями, и все усилия Ксении оказывались тщетными.

Старшая дочь Царицы не собиралась обосновываться в провинциальной Дании, с самого начала беженства решив поселиться в Англии. Король и Королева оказали ей помощь, и Ксения Александровна обосновалась в королевских коттеджах недалеко от Виндзорского замка: сначала временно в Лонгморе, а затем для постоянного проживания во Фрогморе. Получив пристанище, надо было решать финансовую проблему; требовались деньги и для себя, и для обучения собственных сыновей. На поддержку непутевого мужа Сандро рассчитывать было нельзя: он сам почти все время был без гроша в кармане, а если деньги и появлялись, то тратил их без оглядки.

Что же касается доходов от «управления имуществом Царя Николая II», то в этом деле Ксению ожидало горькое разочарование. Она получила лишь несколько небольших контейнеров из Ипатьевского дома в Екатеринбурге, где в 1918 году была убита Царская Семья. Содержание же их не принесло никаких имущественных надежд. Это были случайные остатки гардероба, какой-то битой посуды и фрагменты поломанных ювелирных украшений. Стоимость всей этой «собственности» не превышала 500 фунтов стерлингов.

Тогда Ксения вознамерилась сама заняться «денежными операциями», показав в этом деле полную неспособность. Хотя она и продала некоторые из своих драгоценных украшений, но по цене, которая в несколько раз была ниже возможной, а некоторые вещи у нее вообще были фактически украдены. Вся эта история получила широкую известность, и чуть не последней о ней узнала мать, находившаяся в тот момент в Англии. 4/14 апреля 1923 года Мария Федоровна записала в дневнике:

«Ксения сегодня не пришла, так как у нее возникло одно неприятное дело — она была вызвана на допрос по поводу ее прекрасных жемчугов, которые она хотела продать, но ей страшно не повезло. Она попалась в лапы ужасного обманщика еврея, который вместе с другим подлецом выкрал жемчуга и деньги оставил себе. Я ничего об этом не знала и была в совершенном негодовании по поводу этой ужасной истории и в связи с тем, что ей самой пришлось обо всем этом заявить и выступать свидетелем. Совершенно ужасно! И конечно же в тот же вечер я прочитала об этой истории в газетах!»

В результате — единственную надежду на будущее благополучие своей семьи Великая княгиня Ксения начала возлагать лишь на сокровища матери. Но все попытки дочери получить доступ к материнскому богатству оказывались безрезультатными. Не помогало даже постоянное нагнетание страхов.

Постепенно сохранность мемориальных ценностей стала волновать Марию Федоровну. Старая женщина начала бояться потерять овеществленные свидетельства отлетевшей в вечность жизни, хранившиеся в ларце. Она стала держать коллекцию в своей спальне, куда доступа посторонним не было. И в Амалиенборге, и в Видёре она постоянно заставляла дочь Ольгу, выполнявшую при ней последние годы роль доверенной сиделки и медсестры, ставить шкатулку-ларец так, чтобы она могла его видеть и лежа в постели.

Как потом вспоминала Ольга Александровна, «я нередко замечала, с какой тревогой она смотрит на эту шкатулку. Мама словно предвидела, сколько неприятностей будет связано с ней». Конечно, Марии Федоровне и вообразить было невозможно, насколько масштабными и скандальными окажутся эти «неприятности».

Как только Мария Федоровна тихо покинула мир земных страстей, то вокруг драгоценного наследства разгорелась настоящая схватка. Собственно, это была даже не столько схватка, а неприличная интрига, в которую оказались втянутыми не только близкие родственники, но и целый ряд иных влиятельных лиц.

Тело покойной еще не было погребено, а собрание драгоценностей в полной тайне и с конспиративными предосторожностями уже следовало в Лондон. Детективная история с драгоценностями Императрицы Марии до сих пор так до конца и не прояснена. Достоверных сведений здесь все еще значительно меньше, чем сделанных позже многочисленных тенденциозных «заявлений», «пояснений» и «опровержений». Однако в общих чертах судьбу сокровищ все-таки можно установить. И главный вывод тут не подлежит сомнению: вся эта махинация сделалась возможной благодаря сговору Английского Короля Георга V и Великой княгини Ксении Александровны.

Завещание Марии Федоровны, вскрытое на следующий день после похорон, не содержало никаких сюрпризов. Как вспоминал ее зять Александр Михайлович, «как мы все и ожидали, за исключением пособия слугам, все свое имущество, собственные драгоценности и те, которые были унаследованы от Королевы Александры, моя теща оставила двум своим дочерям».

Мария Федоровна сдержала свое обещание: ее дочери «получили все». Таковая была ее последняя воля, которая, увы, не стала непререкаемым законом для живых. Еще до того, как завещательное распоряжение стало известно, с самой ценной частью имущества уже начались тайные манипуляции.

На похоронной траурной церемонии в Дании присутствовал последний царский министр финансов дел П. Л. Барк (1869–1937), сумевший эмигрировать в Англию и добиться там влиятельного положения: стать советником директора Британского Банка. Управляющий финансами короля Фредерик Понсоби попросил Барка поехать в Данию и сделать все возможное, чтобы сокровища Императрицы Марии как можно скорее прибыли в Англию.

Барк с поставленной задачей справился блестяще: прибыв в Видёре, сразу же встретился с Ксенией, которая и передала ему ларец с драгоценностями, не уведомив о том никого. В своих воспоминаниях Понсоби писал, что эта акция была проведена Барком с полного согласия Ксении и Ольги, в присутствии которых шкатулка якобы «была опечатана и тотчас отправлена» в английское посольство в Копенгагене. В тот же день, на первом же пароходе с надежным сопровождением драгоценности отбыли в Лондон.

На самом же деле Ольге Александровне ничего не сообщили; она узнала обо всем лишь постфактум. Как позже она говорила с горечью, «Ксения сама занялась сделкой. Мне дали понять: меня все это мало касается, поскольку я замужем за простолюдином». Ксения Александровна вдруг решила, что она имеет неоспоримые преимущества, хотя, согласно завещанию Марии Федоровны, обе дочери являлись равноправными наследницами. Но старшая сестра уже не считала младшую себе равной по причине ее «недостойного брака».

Схожей точки зрения придерживался и Английский Король, не желавший признавать родства со своей кузиной Ольгой. Ее позицией он не интересовался, в то время как с Ксенией поддерживал самые доверительные отношения. Через несколько дней после того, как драгоценности Марии Федоровны покинули Видёре, Король сообщал Ксении: «Посылка, которую мистер Барк прислал из Копенгагена, прибыла в сохранности и сейчас находится у меня в сейфе, в Букингемском дворце, где она останется до Вашего возвращения или пока я не увижусь с Барком и он не сообщит мне о Ваших пожеланиях насчет нее».

Завершая свое послание, Георг V выражал надежду, что Великая княгиня вернется и будет жить во Фрогмор Коттедже, который «ждет ее». «Я надеюсь, — добавлял Король, — что он будет Вашим домом, если только Вы не сочтете, что он слишком мал».

Ксения сразу после похорон матери покинула Данию, а Ольга оставалась еще некоторое время в Видёре и ей пришлось иметь объяснение с Королем Христианом X, выслушивать его оскорбления после того, когда он узнал, что драгоценности уплыли из-под его носа. Он воспылал к своей русской кузине, которая совершенно была далека от всей этой истории, стойким чувством непреодолимой вражды. И отплатил ей, что называется, «по полному королевскому счету»: он навсегда вычеркнул двоюродную сестру из круга не только своих родственников, но и знакомых.


После смерти Марии Федоровны прошло шесть месяцев, и 22 мая 1929 года в Виндзорском замке ларец с драгоценностями был распечатан. Его бы и раньше вскрыли, но Король Георг V зимой тяжело заболел, а без него Ксения и Королева Мери не рискнули. Сэр Френсис Понсоби оставил краткое описание того события в Королевской резиденции в Виндзоре. «Королева вошла вместе с Великой княгиней, которая увидела, что шкатулка была перевязана лентой так, как она ее отправила. Достали низки самого чудесного жемчуга, все жемчужины подобраны по размеру, самая большая была размером с крупную вишню. Разложили изумруды кабошон и крупные рубины и сапфиры. Затем я потихоньку вышел».

Никто не зафиксировал, сколько времени продолжалось рассматривание драгоценностей, но известно, что вид сокровищ особенно сильно поразил Английскую Королеву, решившую обязательно обзавестись вещами из собрания покойной русской тетушки. Никакой описи при этом составлено не было, никого из специалистов не приглашали, и драгоценности не оценивались, хотя вопрос об их продаже возник сам собой. В этом эпизоде особо замечательно, что вторую наследницу-совладелицу сокровищ Ольгу Александровну не только не пригласили в Лондон, но даже и не поставили в известность о том, как намереваются с наследством поступить.

Насколько можно заключить из глухих документальных свидетельств, целую неделю драгоценности Марии Федоровны хранились у Королевы Мери, у которой было вдоволь времени, чтобы все внимательно рассмотреть и решить, что бы она хотела приобрести.

Через неделю после вскрытия шкатулки в Виндзор был приглашен совладелец известной лондонской ювелирной фирмы «Хеннел и сыновья» господин Харди, который произвел предварительную оценку и тут же предложил через Понсоби для Великой княгини Ксении 100 тысяч фунтов стерлингов аванса. В условиях 1929 года это было целое состояние (в нынешних ценах это около двух миллионов фунтов), и Харди готов был его выложить немедля, понимая, что перед ним находятся невероятные по своей стоимости вещи.

Столь быстрая передача драгоценностей совершенно не устраивала Короля, но главным образом Королеву Мери. В этом случае ей надо было платить по высшему счету, а платить так «их величества» не желали.

В своих воспоминаниях, вышедших в Англии в 1951 году, сэр Понсоби писал, что Король и Королева рекомендовали не спешить продавать драгоценности и что в конечном итоге за эти украшения «было получено 350 тысяч фунтов», которые якобы были положены в банк на имя великих княгинь. Участник операции с драгоценностями П. Л. Барк чуть раньше оценил их стоимость в 500 тысяч фунтов, и Понсоби писал, что он «был недалек от истины». Но до истины не удалось добраться и до сего дня. Все участники-современники при жизни как в рот воды набрали, и лишь после их смерти стали выясняться некоторые важные подробности.

Молчание Ксении Александровны о том, сколько она в действительности получила из этого легендарного «фонда», можно объяснить тем фактом, что она действительно получала деньги от продажи сокровищ матери, но, сколько и когда, о том она не проронила ни слова. Зависимая многие годы от содержания короля Георга V, Ксения получала деньги на личные надобности, большую часть которых пересылала своим детям, о которых так всегда пеклась. В год смерти царицы-бабушки самому младшему из сыновей Ксении Василию исполнилось 22 года, а старшие — Андрей, Федор, Никитина, Дмитрий и Ростислав — уже успели получить образование, обзавелись собственными семьями. Невзирая на это, Ксения все время за них переживала; ей так хотелось обеспечить им «достойную жизнь». Получаемые деньги она своим великовозрастным «малюткам» все время и переправляла.

Тот же факт, что у сестры Ольги два несовершенных сына и муж-офицер, у которого не было ни связей, ни гражданской профессии, старшую сестру не интересовал. Со своей стороны, Ольга никогда не возмущалась и, насколько известно, ничего от своей сестры не требовала. По складу натуры она не умела и не хотела просить за себя. Истинная православная христианка, со смирением, которым так напоминала своего брата Николая И, она несла земной крест так, как подсказывало ей сердце, а во всех горестях и тяжестях своей судьбы никого из других людей не винила, уповая лишь на милость Господа. Однажды лишь призналась, что отношение родственников к ней после смерти матери было столь оскорбительным и унизительным, что порой «ей жить не хотелось».

Когда весной 1948 года по пути в Канаду Ольга Александровна на несколько недель оказалась в Лондоне, то сочла необходимым нанести визит вежливости теперь уже «Вдовствующей Королеве» Марии, которую Великая княгиня с детства знала как «Мей» и которая теперь жила во дворце Мальборо-Хаус.

Встреча не была продолжительной и не стала радостной. Произошел обмен пустыми светскими фразами и ничего не значащими любезностями. Когда Ольгу Александровну уже после смерти королевы Марии ее биограф-журналист спросил, почему же она при встрече не коснулась истории с драгоценностями, то Великая княгиня ответила вопросом: «К чему было обострять отношения?» и закрыла тему.

Думается, что дело было не только в том, что и через многие годы вопрос о драгоценностях все еще оставался острым, все еще мог «обострить отношения», которых на самом деле давно уже не существовало.

Ольга Александровна была слишком деликатной и сугубо щепетильной во всем, что касалось ее достоинства, как человека и представительницы древнего Царского Рода. Она не унижалась до просьб и заискивания ни перед кем и ни перед чем. Эти качества наилучшим образом характеризуют Ольгу как дочь, по моральным качествам достойную своих родителей.

Но в то же время все, кто пытается восстановить ту давнюю, но такую поучительную историю, не могут не пожалеть, что младшая дочь Александра III не оставила подробных свидетельств того, как вели по отношению к ней в изгнании ее коронованные и некоронованные родственники. Здесь общую картину приходится восстанавливать по крупицам, полагаясь главным образом на различные косвенные данные. В одном лишь можно не сомневаться: Ольга не только не стала состоятельной благодаря наследству Марии Федоровны, она большую часть своей последующей тридцатилетней жизни фактически прожила в нужде.

А куда же подевались сказочные драгоценности? Они не исчезли, обретя новых, родовитых владельцев, не считавших нужным объяснять подробности, и ни минуты не сомневаясь, что стали их собственниками на вполне законных основаниях. В общем-то так оно и было; с юридической стороны претензии предъявлять вряд ли возможно. Моральные же соображения в мире больших денег никогда не играли определяющей роли.

Однако нельзя упускать из вида, что здесь речь все-таки шла не о каких-то «акулах» биржевых операций и «некоронованных королях большого бизнеса», а о людях, обязанных олицетворять моральные устои монархической власти. То, что мог с легкостью позволить себе какой-либо финансовый махинатор, не имели права позволять корононосители. Иначе исчезала та разница, которая отличала любителя легкой наживы от «правителя милостью Божией». Как ни удивительно, но эта разница совсем и не различима в деле о продаже драгоценностей Марии Федоровны, а Король Георг V и Королева Мария этот печальный факт и подтвердили.

Когда возникли первые признаки общественного интереса к «бриллиантовой сделке века», а случилось это уже в 60-е годы, после появления в печати авторизованной биографии Ольги Александровны, то это вызвало замешательство самых высокопоставленных лиц в Англии. Хотя умершая уже к тому времени Ольга никаких обвинений против кого-то не выдвигала и никаких претензий не высказывала, но общий контекст ее рассказа о пережитом невольно затрагивал престиж в первую очередь Королевской Семьи. К тому времени на престоле находилась (и находится до сих пор) внучка Георга V королева Елизавета II, что само по себе делало тему весьма злободневной. Появились заявления и опровержения, утверждающие, что сделка с драгоценностями являлась «вполне законной», а Королева Мария за все вещи Царицы «заплатила». Буквально так оно и было.

Однако как эта сделка была обставлена, насколько уплаченные суммы соответствовали действительной стоимости уникальных предметов, о том существуют разноречивые суждения. В конечном итоге появилась цифра в 100 тысяч фунтов стерлингов, полученных за драгоценности, и которая якобы и была переведена на счет Ксении и Ольги. Причем первая получила 60 % суммы, а вторая — 40 %. С указанными ранее 350 тысячами, которые привел в своих воспоминаниях Понсоби, — разница огромная.

Вопиющее несоответствие цифр озадачило еще биографа Ольги Александровны Йена Ворреса, который в авторизованной книге ее воспоминаний, опубликованной в 1964 году, решил в этом деле разобраться. С этой целью он обратился к Эдварду Пикоку, директору Английского банка, в свое время исполнявшему роль распорядителя фонда Великих княгинь.

Тот поведал биографу, что фонд имел в наличии 100 тысяч фунтов, которые он и переводил сестрам последнего Царя. Когда же Воррес назвал сумму в 350 тысяч фунтов, указанную покойным Понсоби, то сэр Эдвард «не смог дать толкового объяснения», заявив, что, возможно, в данном случае «Понсоби изменила память». «Слабоумие» оказалось очень удобным аргументом, который, как представлялось, все объяснял и тему закрывал «раз и навсегда».

Однако сомнения по поводу достоверности приводимых аргументов не исчезли. Самые важные в их ряду. Во-первых, куда подевалась опись драгоценностей, была ли она вообще? И, во-вторых, — почему опытный ювелир Харди готов был выложить сразу же в качестве залога за них 100 тысяч, при том, что залог всегда и везде отражает лишь часть реальной стоимости? Ну и, наконец, кому все-таки были проданы драгоценности, помимо королевы Мери?

Известно, что некоторые состоятельные дамы, не входившие в круг Королевской Фамилии, носили потом украшения императрицы Марии, например, жена упоминавшегося уже русского экс-министра финансов П. А. Барка. Позже, когда сын Ольги Александровны Гурий Куликовский (1919–1984) попросил фирму «Хеннел» назвать покупателей драгоценностей своей бабки, то вопрос был сразу же отметен ссылками «на коммерческую тайну».

Бескомпромиссные утверждения британской стороны о том, что драгоценности принадлежат Королевской Фамилии «на законных основаниях», с формально-правовой точки зрения являются убедительными. Тем не менее невольно вызывает недоумение нежелание обнародовать материалы этого «законного основания». Казалось бы: прошло столько лет, никто не покушается на британскую собственность, тем более у Марии Федоровны нет уже и никаких правопреемников. Так почему же все держать в секрете? Убедительных объяснений так никто дать и не удосужился, хотя конкретные вопросы возникали снова и снова.

В 1965 году проживающий в Канаде младший сын Ольги Александровны Гурий обратился с письмом в «Хеннел» за разъяснением: сколько было продано предметов, какие суммы были за них выручены и кто являлся покупателем. Фирма удостоила любезным ответом, но, как уже упоминалось, последний вопрос был сразу же снят с обсуждения.

Что касается прочих, то внуку Марии Федоровны было сообщено, что «Хеннел» располагает «полным и подробным отчетом о продаже украшений» и фирма готова его представить, попросив заплатить за услугу 80 гиней (225 канадских долларов). В письме упоминалось, что речь идет о 76 предметах, и хотя проситель заплатил указанную сумму, но обещанный перечень ему так и не был представлен.

Гурий умер в 1984 году, а через год, в 1985 году, журналистка Сузи Менкес опубликовала в Лондоне сенсационную книгу «Королевские драгоценности», где подробно описала историю реликвий Марии Федоровны, в том числе и попытки Гурия Куликовского докопаться до истины. Журналистка утверждала, что Гурий обращался и в Букингемский дворец. «Они проверили бумаги, — писала Менкес, — и обнаружили правду: Королева Мери держала у себя драгоценности до 1933 года, затем она заявила, что из-за депрессии и обвала рынка жемчуга их цена упала; она заплатила только 60 000 фунтов стерлингов. В 1968 году, через 40 лет после того, как драгоценности Императрицы Марии были извлечены из шкатулки, внучка Королевы Мери Королева Елизавета оплатила долг».

Секретарь Королевы сэр Роберт Фелллоуз был лаконичен: «После серьезного наведения справок я не обнаружил никаких оснований для истории в книге Сузи Менкес, утверждавшей, что Королевой делались выплаты вашей семье в 1968 году». Послание от «Хеннел» тоже не было многословным. В нем говорилось, что фирма сменила владельца, что никто из бывших сотрудников в ней не работает и что не существует «никаких следов предыдущей переписки или какой-либо иной работы по этому вопросу».

Прошло еще несколько лет, и в 1994 году в Лондоне вышла книга бывшего редактора финансового отдела газеты «Таймс», а затем банкира Уильяма Кларка «Последняя судьба Царя», посвященная имущественному наследству Царской Династии после революции 1917 года, где излагались различные аспекты этой истории. Особо там шла речь и о драгоценностях Марии Федоровны. Личные связи автора позволили ему получить доступ к конфиденциальной информации, в том числе и касающейся сделок с сокровищами последней царицы.

Фактически никакой «точки» так поставить и не удалось. Знания о 76 предметах, которые упоминаются в каталоге, составленном мистером Харди 11 июня 1929 года, т. е. через две недели после того, как шкатулка была вскрыта в Виндзоре, ничего не добавляют к организации самой процедуры их реализации. А это ведь — узловой момент данной истории.

Кроме того, выяснилось, что не все предметы были включены в каталог. По этому поводу автор замечает, что, «вероятно, из-за их низкой цены». Это совсем «невероятно», хотя бы по той причине, что совершенно непонятно, каким образом определялась эта «цена», учитывая, что речь главным образом шла об уникальных предметах. К тому же трудно предположить, что Мария Федоровна в шкатулке с драгоценностями увозила из России какие-то дешевые безделушки, которые у нее там просто не могли находиться.

Из документов аукционной фирмы выяснилось, что из тех 76 предметов, о которых говорится в описании Харди, часть «забрала Ксения» и они на торги не выставлялись. Общая «оценка на глаз» изъятых вещей составила поразительно точную цифру: 3462 фунта. В отчете «Хеннел» всплыла и еще одна удивительная деталь: когда драгоценности поступили в хранилище фирмы, они были сразу же застрахованы на 150 тысяч фунтов. Общая же сумма, вырученная «Хеннел» от продажи драгоценностей, составила 136 624 фунта.

Невольно умиляет та скорость, с которой приступила к покупке вещей Королева Мери. Уже 12 июня, т. е. всего лишь через день после составления описания, она приобрела два украшения, без промедления заплатив за них 6555 фунтов. Как в этой связи замечает Кларк, Королева «ясно знала, что хотела иметь, и заплатила по ходовой цене чеком попечителям фонда». С этим утверждением можно целиком согласиться.

«По ходовой цене» были приобретены Королевой и прочие редкие предметы, а никакого «аукциона» на самым деле не было. Невзирая на это, автор, верный своей исходной мировоззренческой позиции, патетически восклицает: «Представление о том, что Королева Мери воспользовалась своим привилегированным положением для приобретения по бросовым ценам романовских драгоценностей, которые до сих пор носят ее невестки, внучки и другие члены Королевской Фамилии, не подтверждается фактами из оригинального сводного перечня, который вели Хеннелы».

Подобное «резюме» звучит по меньшей мере странно, учитывая, что приводимые в книге журналиста-банкира документы в совокупности свидетельствует как раз об обратном. Все же риторические заявления о том, что драгоценности продавались по низким ценам (этот факт автор не отрицает) в силу мировой финансовой «депрессии» и по причине того, что большевики «выбросили на рынок» массу драгоценных изделий, чем якобы резко и сбили цены, — ничего по существу не проясняют.

А почему надо было торопиться с продажей? Почему надо было спешно избавляться от недевальвируемых ценностей, когда конъюнктура рынка была так неблагоприятна? Ответов нет. Существует и еще множество вопросов, которые здесь не место задавать. Ясно одно: «последней точки» в этой темной истории придется ждать еще долго, а возможно, что ее не будет и вообще…

Дамы Виндзорской Династии, в том числе и Королева Елизавета И, до сих пор появляются на публике в украшениях Марии Федоровны. Особо значимые предметы никогда не выставлялись на продажу, их стоимость не поддается даже приблизительной оценке.

Овальная бриллиантовая брошь с бриллиантовой застежкой, принадлежащая ныне принцессе Кентской, подаренная в свое время ее свекрови, принцессе Марине, позже герцогине Кентской, Королевой Мэри. Брошь с огромным овальным сапфиром кабошон, с бриллиантовой застежкой и с подвеской из жемчужины в форме капли, завещанная Королевой Мэри своей внучке Королеве Елизавете II, которая часто ее надевает в торжественных случаях.

В этих же целях используется нынешней Королевой и бриллиантовая тиара V-образной формы с уникальным сапфиром в центре. Британскому Монарху принадлежит и воротник из жемчугов и бриллиантов — подарок Королеве Елизавете от бабушки Королевы Мэри. Здесь упомянуты лишь экстраординарные предметы. Общее же число драгоценных изделий русского происхождения, находящихся ныне в собственности членов Королевской Семьи, не поддается определению.

Никто не оспаривает того факта, что уникальные изделия, даже если они и приобретались, то по ценам расхожих вещей ювелирного рынка, что в данном случае означало многократное удешевление их. В любом случае Королю Георгу V и Королеве Марии удалось заметно пополнить собрание драгоценностей Английского Королевского Дома за счет своих родственных связей с Романовыми.