November 19th, 2021

Интересный протокол допроса

«ПРОТОКОЛ

1918 года ноября 4 дня и.д. начальника Екатеринбургского Уголовного Розыска Плешков производил дальнейшее дознание об убийстве бывшего Государя Императора Николая II и его семьи, для чего допрашивал нижеозначенных лиц, и они мне объяснили:

Гражданка Верх-Исетской волости дер. Решет Катерина Семеновна Томилова, 29 лет, замужем, православная, грамотная, под судом не была […] по Коледовскому, из д. № 3 Петрова, объяснила: я большевичкой никогда не была, но служила в качестве официантки при Советской столовой в доме Коммерческого собрания; до этого я служила горничной у Владимира Михайловича Кмеонецкого. В Советскую столовую поступила потому, что не могла найти другого места.

Когда привезли в Екатеринбург Царскую семью и поместили в дом Ипатьева, обед им с первых же дней стали посылать из Советской столовой на двенадцать человек, а на второй же день на 13 человек. Первые дни обед носили кто-либо из посудниц столовой, и они говорили, что их в дом не пускали, а брали обед солдаты-красноармейцы у ворот, через несколько дней посудницы стали обижаться, что носить обед тяжело, и стали отказываться от этого, я согласилась носить обед и носила до самого конца. Когда я принесла обед первый раз, то попросила красноармейца пропустить меня в дом, чтобы взять оставленную накануне посуду, какой-то комендант красноармейца разрешил меня пропустить с обедом в дом, и я вошла сначала в прихожую комнату, затем в столовую, где был накрыт большой стол, а обед я поставила на маленький, в этот день я увидела бывшего Государя, он был одет в тужурку защитного цвета, на груди у него была небольшая звездочка. На ногах лаковые короткие сапоги, около него были двое мужчин тоже в тужурках защитного цвета…

Один из них был среднего роста, но борода у него была темнее, чем у б. Государя, и седины в бороде было менее, у б. Государя была борода более продолговатая и седин в бороде, так и в волосах было у него много. Вблизи он показался почти седым, в особенности голова у него была почти белая, прическа у него была косой ряд и короткая, третий мужчина был на вид старше их, но седины было меньше, и борода была такая же; судя по портрету я сразу узнала бывшего Государя, в первый день я видела […] двух дочерей б. Государя и когда пошла с посудой обратно, то спросила одного красноармейца, тот ли Государь, которого я узнала, и как звать дочерей, он ответил мне, что Государь тот самый, а дочерей звать Мария и Анастасия. На следующий день я принесла обед, то видела б. Наследника Алексея Николаевича, он был в коляске, худенький, лицо у него было болезненное.

За все время бывшую Государыню я видела всего лишь два раза, она была высокая, худощавая и смуглая. Я часто видела-, что от б. Наследника […] его сестры, они его катали в коляске, один раз я, идя мимо него, спросила его «что, у вас ножки больные», он ответил «да» и кивнул мне головой, стоявший красноармеец сделал мне замечание, что разговаривать нельзя.

Старших дочерей б. Государя я не видела, но слышала, что они тут же, а мне не приходилось их видеть. Была еще в том доме женщина прилично одетая, о ней мне красноармеец сказал, что это прислуга.

Когда я приносила обед и заходила в столовую комнату, то всегда со мной заходил комендант и при мне никто из […] не говорили, все молчали.

Обед я иногда носила в час дня, а ужин носила в 9 часов вечера, с ужином я иногда входила в столовую, но иногда я не заходила, его брали у меня красноармейцы, вместе с комендантом уносили в столовую. Я хорошо помню и категорично это утверждаю, что в тот день, когда большевики вечером объявили о расстреле б. Государя, я носила в этот день обед для Царской семьи и лично видела бывшего Государя и его семью, и всех лиц, которых я видела ранее. И когда вечером у меня на квартире сестра хозяйки Котовой, Зинаида Семеновна, возмущена тем, что большевики расстреляли бывшего Государя, я сказала ей, что это неправда, так как сама я опять носила обед на 13 человек и также видела б. Государя и всех, коих видела ранее, а вечером в этот день большевики расклеили объявления и объявили в газетах, что они расстреляли Николая, а я дома на квартире уверяла хозяйку Ольгу Семеновну, а также ее сестру Зинаиду Семеновну, что видела в этот день Государя и вообще все были живы.

После объявления большевиками в газете о расстреле б. Государя, на следующий день я опять носила бывшей Царской семье на 13 человек, я также видела б. Государя и всех тех, коих видела ранее, меня это очень удивило, что большевики объявили о расстреле, а на самом деле я видела их всех живых.

Я сама охотно ходила с обедом, чтобы убедиться, живы ли, я относилась к Царской семье очень сочувственно, жалела их всех и дома рассказала хозяйке, что большевики объявили неправду, в Советской столовой я боялась это говорить.

Спустя один день после объявления в газете о расстреле бывшего Государя, мне выдали обед для Царской семьи, только на 9 человек, и я опять унесла охотно в Ипатьевский дом, прежним порядком пронесла прямо в столовую, за мной вошел туда же молодой Комендант, который был всегда, но бывшего Государя, доктора и третьего мужчины я не видела, а видела лишь дочерей Государя, Марию, Анастасию и бывшего Наследника.

На десять человек я носила обед всего лишь, кажется, два дня, но не более. Помню, что 22 июля я носила обед на 9 человек, я видела в этот день Государыню, двух дочерей и, Марию и Анастасию и Наследника, но Государя и других мужчин не было. Особенного ничего не заметила, дочери катали в коляске Алексея, а Государыня стояла у стола и правой рукой поддерживала голову, одета была в серое платье с белым воротником, была скучная, но дочери и наследник были как всегда. 23[-го] в Советской столовой уже не было поваров и обеда для Царской семьи я не носила, так как большевики все разбежались, я решила сходить за посудой, в которой приносила обед накануне для Царской семьи. Я пошла в дом Ипатьева, там было всего лишь два красноармейца, которые разрешили мне взять принесенную из столовой посуду; во всех комнатах было пусто, все разбросано было, я спросила одного красноармейца, что никого уже нет, он ответил мне, что все уже улетучились.

Я взяла свою посуду — ушла; накануне, т. е. 22 июля, ужина я уже не носила для Царской семьи.

С красноармейцами я ни с кем не была знакома; они часто менялись, всегда были русские, а коменданта я всегда видела одного молодого и тоже был русский. О докторе, который был при Государе, я узнала от красноармейца, один раз с начала, когда я приносила обед, доктор проходил мимо красноармейца в доме, красноармеец выстроился перед ним, и когда он прошел, я спросила красноармейца «это кто», он ответил мне, это доктор. Я еще заметила такое обстоятельство, обед для Царской семьи носила долго, и всегда дочери Государя смотрели на меня весело. Я показываю действительную правду и до сих пор полагаю, что большевики бывшего Государя и его семью не убили здесь, а куда-то увезли. Об этом я никому не рассказывала кроме хозяйки квартиры Котовой и ее сестры — Зинаиды Семеновны.

Екатерина Семеновна Томилова И.д. начальника Уголовного Розыска П. Плешков».

«6 ноября. Опрошенная вторично Екатерина Семеновна Томилова в дополнение к первому своему показанию объяснила в присутствии Товарища Прокурора Екатеринбургского Окружного суда Екатеринбургского участка г. Остроумова, нижеследующее: на вопрос о том через какую дверь входила в дом, где содержалась бывшая Царская семья, я заявляю, что входила в дом через парадное крыльцо со стороны Вознесенской площади, через дверь я проходила в переднюю, в которой была, как мне показалось, мраморная лестница. Прямо против двери около стены стояло большое зеркало, справа же на углу стоял небольшой деревянный диванчик. Как только я поднялась на площадку, ко мне каждый раз выходил молодой человек, одетый в солдатскую форму, которого красноармейцы называли комендантом и с которым я входила в левую дверь, ведущую в темную комнату.

Кстати сказать, этого молодого человека — коменданта я видела каждый день с самого начала, как стала приносить обеды, до последнего дня 22 июля 1918 г., когда я принесла последний обед. Никакого другого коменданта я не видела. Комиссара Юровского я не знаю и человека с черной бородой и волосами на голове с проседью я никогда там в качестве коменданта ни одного раза не встречала за весь вышеуказанный период времени.

Возвращаясь к порядку, каким образом я входила в столовую, я объясняю, что при входе в темной комнате я никаких […] не видела, а ровно не замечала чучела большого медведя.

Из темной комнаты я ни разу не входила в находящиеся внутри дома большие комнаты, а входила в комнату через находящуюся в левой стене темной комнаты дверь. В этой комнате, которую я при первом допросе назвала столовой, было два окна, ни книжных шкафов, ни комода, ни рояля я не видела. В этой же комнате, как я показывала в первом объяснении, я видела несколько раз бывшего Государя Императора и два раза бывшую Императрицу, а также несколько раз мужчину среднего роста, которого называла доктором, и другого мужчину пониже. Я ни разу не видела, когда приходила, ни в прихожей комнате, ни в комнате, которую я называла столовой, очень высокого старика с широкой бородой и в золотых очках. Камердинера бывшего Государя Чемодурова я не знаю. Больше показать ничего не имею.

Еще добавлю, что узел с приборами и кушаньями я вносила в названную комнату с двумя окнами и ставила все это здесь на столик и после этого выходила. Как кушала Царская семья я не видела, после окончания обеда я брала посуду в той же комнате и уходила.

Екатерина С. Томилова.

И.д. начальника Уголовного Розыска П. Плешков.

Товарищ прокурора И. Остроумов».

«ПРОТОКОЛ

1918 года ноября 7 дня я, и.д. начальника Уголовного Розыска П. Плешков, в присутствии Товарища Прокурора Екатеринбургского Окружного суда г. Остроумова производил осмотр комнат в д. Ипатьева, где помещалась б. Царская семья, на предмет проверки показания Томиловой, какую комнату она называет столовой, в которой, по ее словам, она видела б. Царскую семью. В дом вошла через парадное крыльцо, вестибюль, где действительно оказалась лестница деревянная, но не мраморная, затем Томилова указала путь, по которому она носила обеды, провела в прихожую, находившуюся налево от входа, из прихожей она указала на комнату, находившуюся влево от прихожей с двумя окнами, войдя в эту комнату Томилова указала, что посредине стоял столовый стол, здесь она вторично подтвердила, что ни комода, ни книжного шкафа, ни рояля она не видела, и в этой же комнате, по ее словам, она несколько раз видела бывшую Царскую семью.

И.д. начальника Уголовного Розыска П. Плешков.

Товарищ прокурора И. Остроумов».


Тобольский период ссылки Романовых, по Кобылинскому

В Тобольск Царская семья прибыла 6 августа на пароходе «Русь».

Из воспоминаний полковника Е.С.Кобылинского: «Тихо и мирно потекла жизнь в Тобольске. Режим был такой же, как и в Царском, пожалуй, даже свободнее… Вставали все в семье рано, кроме государыни… После утреннего чая государь обыкновенно гулял, занимаясь всегда физическим трудом. Гуляли и дети. Занимался каждый, кто чем хотел. После прогулки утром государь читал, писал свой дневник. Дети занимались уроками; государыня читала или вышивала, рисовала чего-нибудь. В час был завтрак. После завтрака опять обыкновенно семья выходила на прогулку. Государь часто пилил дрова с Долгоруким, Татищевым, Жильяром. В этом принимали участие и княжны. В 4 часа был чай. В это время часто занимались чем-либо в стенах дома, например, фотографией, или просто сидели у окон дома, наблюдая внешнюю жизнь города. В 6 часов был обед. После обеда приходили Татищев, Долгорукий, Боткин, Деревенько. Иногда бывала игра в карты, причем из семьи играли: государь и Ольга Николаевна. Иногда по вечерам государь читал что-нибудь вслух, все слушали. Иногда ставились домашние спектакли: французские и английские пьесы. В 8 часов был чай. За чаем велась домашняя беседа. Так засиживались до 11, не позднее 12 и расходились спать… Все лица и вся прислуга свободно выходили из дома, когда и куда хотели. Никакого стеснения никому в этом отношении не было. Августейшая семья, конечно, в этом праве передвижения была, как и в Царском, ограничена. Она ходила лишь в церковь».

Андрей Державин - Не плачь, Алиса!

Вот и все, вот и кончилось теплое лето.
Вот и все, расставаться всегда тяжело.
Расставаться с памятью о чуде,
Зная, что его уже не будет.
И ты плачешь, и дождь за окном,
И ты плачешь, а детство прошло.

Припев:
Не плачь Алиса, ты стала взрослой
Праздник наступил, и тебе уже 16 лет
Прощай Алиса, погасли звезды,
И глядит в окно, взрослой жизни
Первый твой рассвет.

В первый раз ты гостей не встречаешь у двери.
В первый раз равнодушна к улыбкам друзей,
И среди подарков нет игрушек,
И тебе никто сейчас не нужен.
Это праздник закрытых дверей
Это праздник вчерашних детей.

Припев:
Не плачь Алиса, ты стала взрослой
Праздник наступил, и тебе уже 16 лет
Прощай Алиса, погасли звезды,
И глядит в окно, взрослой жизни
Первый твой рассвет.
Источник teksty-pesenok.ru

Вот и все, кружит ветер опавшие листья
Вот и все, но иначе и быть не могло.
Лето не всегда бывает теплым,
Оставляет холод след на стеклах
И ты плачешь, а детство прошло
И ты плачешь, а детство прошло

Припев:
Не плачь Алиса, ты стала взрослой
Праздник наступил, и тебе уже 16 лет
Прощай Алиса, погасли звезды,
И глядит в окно, взрослой жизни
Первый твой рассвет.....

Вырубка лесов в Амазонии неожиданно выросла на 22% до самого высокого уровня с 2006 года


Согласно официальным данным, опубликованным правительством Бразилии, вырубка лесов в крупнейшем тропическом лесу Земли выросла на 22% и достигла самого высокого уровня с 2006 года.

Предварительный анализ спутниковых данных бразильского национального института космических исследований INPE показывает, что в период с 1 августа 2020 года по 31 июля 2021 года в бразильской Амазонии было вырублено 13 235 квадратных километров (5 110 квадратных миль) тропических лесов.

Такой резкий рост стал неожиданностью: Данные системы оповещения INPE об обезлесении, работающей практически в режиме реального времени,предполагали умеренное снижение темпов уничтожения лесов по сравнению с прошлым годом.
С 2012 года в бразильской Амазонии наблюдается тенденция к увеличению темпов обезлесения.

Согласно официальным данным, опубликованным сегодня правительством Бразилии, вырубка лесов в крупнейшем тропическом лесу Земли выросла на 22% и достигла самого высокого уровня с 2006 года.

Предварительный анализ спутниковых данных бразильского национального института космических исследований INPE показывает, что в период с 1 августа 2020 года по 31 июля 2021 года в бразильской Амазонии было вырублено 13 235 квадратных километров (5 110 квадратных миль) тропических лесов - площадь, почти равная площади штата Мэриленд или Черногории. В прошлом году было вырублено 10 851 квадратный километр леса.

Такой резкий рост стал неожиданностью: Данные системы предупреждения об обезлесении INPE, работающей практически в режиме реального времени, говорили о скромном снижении темпов уничтожения лесов по сравнению с прошлым годом, хотя независимый мониторинг бразильской НПО Imazon предполагал, что потери лесов в Бразилии значительно возрастут.

Рост обезлесения возглавил штат Амазонас, где вырубка лесов увеличилась на 836 квадратных километров, или на 55%. За ним следуют Мату-Гросу (484 кв. км - 27%), Рондония (408 кв. км - 32%) и Пара (358 кв. км - 7%). Обезлесение выросло во всех девяти штатах, которые считаются частью "законной Амазонии" по определению бразильского правительства.

С 2012 года в бразильской Амазонии, на которую приходится почти две трети всех тропических лесов Амазонии, наблюдается тенденция к увеличению вырубки лесов. Особенно резко оно ускорилось во время президентства Жаира Болсонару, который проводил предвыборную кампанию за открытие огромных лесных массивов для лесозаготовителей, шахтеров, владельцев ранчо и промышленного сельского хозяйства.

Новость пришла чуть меньше чем через неделю после закрытия конференции COP26 в Глазго, Шотландия. На климатической конференции Бразилия подписала декларацию Глазго о лесах и обязалась остановить "незаконную вырубку лесов" к 2028 году. Однако критики отметили, что декларация не имеет обязательной юридической силы и что администрация Болсонаро смягчает экологические законы, фактически легализуя вырубку лесов, которая раньше считалась незаконной, что подрывает ее обязательства.

Бразильская Амазония потеряла почти 20% своего лесного покрова с начала 1970-х годов. Ученые предупреждают, что экосистема может приблизиться к переломному моменту, когда обширные территории тропических лесов перейдут в лесистую саванну. Такое развитие событий будет иметь тяжелые последствия для выбросов углекислого газа, биоразнообразия и регионального количества осадков, а также для коренных народов и других общин, населяющих леса.


природа, климат, катаклизмы


Воспоминания Берзина о встрече с Николаем Вторым в Екатеринбурге, июнь 1918

 «Я не понимал, зачем с этим тираном вообще нянчиться и возиться, оказывают ему и его семье какое-то милосердие, оставив поваров, лакеев, докторов. Однако я был солдатом революции, солдатом, который умел подчиняться. Центр не спрашивал меня, держать ли Николая II в Екатеринбурге или перевезти его в другое место. Центр не спрашивал, как это отражается на тыле Уральского фронта, а просто сказал мне: ты отвечаешь за жизнь бывшего царя. И все. И я ответил, как полагается солдат солдату: слушаюсь. Так ответил бы тогда и любой другой солдат на моем месте. Вопрос о Николае II был политический».

К этому можно было бы добавить — Центр не спрашивал, расстреливать бывшего царя или нет. Такого указания из Центра не было. А пока охрана бывшего царя была доверена Берзину, никаких нарушений указаний Центра не могло быть. По всей видимости был еще как минимум один запрос, ответ на который сохранился в архиве Красной Армии. Это черновик телеграммы, содержащийся в полевой книжке командующего Северо-Урало-Сибирским фронтом Берзина (ЦГСА, фонд 176, опись 1, дело 105).


«23/6 1918 г.

Москва Совнарком В.Рев. Совет Казань Главком Муравьеву Штаб фронта Белицкому

22/6 мною было проверено как содержится быв. Царская семья и как охраняется и могу сообщить хорошо

Командующий Сибфронтом Берзин».


Дата, проставленная на этой телеграмме, свидетельствует о том, что был какой-то запрос, возможно Совнаркома Рев. Совета, в результате которого Берзин 21 июня 1918 года во главе целой комиссии посетил дом Ипатьева. Этот факт отражен в дневнике Николая Александровича.

Запись в дневнике Николая Александровича за 9 июня 1918 года:

«Сегодня во время чая вошло 6 человек, вероятно — областного совета, посмотреть, какие окна открыть? Разрешение этого вопроса длится около двух недель! Часто приходили разные субъекты и молча при нас оглядывали окна…»

В своих воспоминаниях Берзин более подробно описал этот эпизод:

«Мы вошли сперва в столовую, где Николай со своим доктором пили чай. При нашем входе оба встали и ответили на приветствие только глубоким молчаливым поклоном. Молчали и мы. Прошли через столовую во двор, где Николай ежедневно занимался физкультурой — колол дрова под бдительной охраной команды из латышей. Вернувшись обратно, я обратился к Николаю с вопросом:

— Ну, заключенный, имеете ли какие-либо жалобы по поводу содержания вашего или какие-либо просьбы?

— Нет, жаловаться ни на что не могу, — ответил Николай II каким-то потухшим голосом.

Тут я ближе рассмотрел этого бывшего «самодержца всея Руси». Жалкий он имел вид. Осунувшийся старик с большими мешками под глазами и неопределенного цвета бровями. Совсем не тот, кого привыкли видеть на портретах и картинах. И эта тряпка еще недавно управляла 150-миллионным народом, перед ней дрожало все, о ней молились в церквах, величали помазанником божьим, а теперь это ничтожество в руках восставшего народа! Кроме отвращения, я к нему в тот момент ничего не испытывал. Мы уже собрались перейти в другое помещение, как Николай обратился ко мне:

— Господин командующий, имею к вам просьбу. Нельзя ли мне разрешить побольше заниматься колкой дров во дворе?

— Разве вам этого не позволяют?

— Позволяют, но время очень ограничивают.

Поднялся и доктор, говоря, что это было бы очень желательно «для здоровья Николая Александровича».

— Ну что же, не возражаю. Если хотите, можете заняться колкой дров и побольше. Дам об этом распоряжение начальнику охраны.

— Благодарю, — отозвался Николай, следуя за нами туда, где содержались остальные члены его семьи.

В угловой комнате сидела Александра Федоровна со своим сыном, рахитичным мальчуганом. Входя в комнату, я сказал: «Здравствуйте». Она сделала чуть заметное движение головой, но на лице ее играла гримаса презрения. Вот настоящая фурия, которую следовало бы поскорее поставить к стенке!

— Заключенная, имеете ли какие-либо претензии или пожелания? — обратился я к ней с вопросом. Но она даже не ответила и наклонилась к сыну. Я уже повернулся, чтобы уходить, как снова ко мне обратился Николай:

— Еще к вам одна просьба.

— Какая?

— Здесь, в этой комнате, очень тяжелый воздух, поэтому нельзя ли сделать вот в окне форточку, чтобы держать ее открытой в течение ночи?

— И это разрешаю. Только в форточке устройте железную решетку, — сказал я начальнику охраны. — Все просьбы, заключенный?

— Все, господин командующий, — ответил мне Николай.

К дочерям я с вопросом не обращался. Этим окончился наш осмотр».

Богослужение 14 июля 1918 года в Ипатьевском доме

Всего в доме Ипатьева было пять богослужений:

Первое богослужение — Светлую заутреню, совершил вечером 21 апреля старого стиля (4 мая по новому) о. Меледин.

Второе богослужение — 6 мая старого стиля (19 мая по новому), пасхальный молебен, пятидесятилетие Николая Александровича.

Третье богослужение — 20 мая старого стиля (2 июня по новому), обедницу, служил о. Сторожев. Сторожев на допросе сказал, что это было «когда прибыла из Тобольска вся семья Романовых», хотя дети появились в доме Ипатьева 10 (23) мая.

Четвертое богослужение — 23 июня старого стиля (10 июня по новому), день Святой Троицы, в 11 ½ службу, обедню и вечерню, совершил о. Меледин.

Пятое богослужение — 1 июля старого стиля (14 июля по новому) обедницу служил о. Сторожев.

Священник о. Сторожев дал подробные показания на допросе его следователем Сергеевым, благодаря которым мы теперь имеем представление об обстановке в доме Ипатьева и о состоянии членов семьи Романовых во время этих богослужений. Наиболее знаменательным, если не говорить наиболее загадочным, было богослужение 14 июля (нового стиля). Случайным, но тем не менее, символичным совпадением явилось то, что 14 июля 1792 года восставший французский народ штурмовал Бастилию, что предшествовало аресту и казни короля Людовика XVI и концу правящей королевской династии во Франции. Но 14 июля 1918 г. в доме Ипатьева было знаменательно не этим. В этот день Александра Федоровна записала в своем дневнике:


«Yekaterinburg 1/14 July

12° Sunday

Beautiful summers morning. Scarcely slept because of back & legs.

10:30 Had the joy of obednitsa — the young Priest for the 2nd time

11:30–12:00 The others walked — Olga with with me. Spend the day on the bed again Tatiana stayed with me in the afternoon. Spin Readings, Book of the Propher Hosef, ch. 4—14, Pr.Joel 1 — the end.

4:30 tea-tatted all day & laid patiences. Played a little bezique in the eveing, they put my long straw couch in the big room so it was less tiring for me.

10:00 Took a bath-& went to bed».


Перевод («Последние дневники императрицы Александры Федоровны Романовой». Новосибирск, 1999):


«Екатеринбург. 1 (14)Июль.

Воскресение, + 12°

Прекрасное летнее утро. Почти не спала из-за спины и ног.

10½ [часа].Имела радость от слушания обедницы — молодой священник отслужил во 2-й раз.

307

11½ —12 [часов].Остальные гуляли. 0<льга> — со мной. Снова провела день лежа в постели. Т<атьяна> оставалась со мной днем.

Дух<овное> чтение, Книга пр<орока> Осии гл. 4-14, про<рока>, Иоила (так в тексте, правильно: «Иоиля». — Сост.), 1 — до конца.

472 [часа]. Чай. Плела кружева весь день и раскладывала пасьянсы. Вечером недолго поиграли в безик, в большой комнате поставили длинную соломенную кушетку, поэтому было менее утомительным для меня.

10 ч<асов>. Приняла ванну и легла в постель».


Так, что же происходило в доме Ипатьева 14 июля?

То, что этому богослужению предшествовало, было рассказано Якимовым на допросе его следователем Соколовым 7—11 мая 1919 г.: «Что-то такое непонятное для меня вышло и со священником. Богослужение, как я помню, при Юровском было один раз. Это было в субботу 13 июля. Позвал меня к себе Юровский и велел мне позвать «которого-нибудь» священника. Он меня сначала спросил, какие священники служат. Я ему назвал о. Меледина и о. Сторожова. Тогда он мне и велел позвать которого-нибудь. А как о. Меледин жил поближе, то я тогда же в субботу вечером его и позвал. Вечером я и сказал Юровскому, что Меледина позвал, назвав его по фамилии. Утром Юровский меня позвал и снова спросил, какого священника я позвал. Я сказал ему, что позвал о. Меледина. Тогда Юровский меня послал к Меледину сказать ему, чтобы он не приходил: «поди и скажи Меледину, что богослужения не будет: отменено. А спросит, кто отменил, так скажи, что они сами отменили, а не я. Вместо Меледина позови Сторожева». Ну, я что же? Пошел к Меледину и говорю: «так и так, обедницы не будет». Он меня спросил: «почему?». Я сказал, как велел Юровский, что они сами отменили. Тут же я пошел к Сторожеву и позвал его. Что это означало, что не захотел Юровский Меледина, а пожелал Сторожева, не знаю».

Поведение Юровского не понятно не только Якимову. С чего бы это Юровский проявил такую выборность в отношении священников. Вроде бы никаких связей между ним и священниками не могло быть. Не похоже также, что Романовы сами потребовали именно Сторожева. Но не только это не понятно в богослужении, которое происходило в доме Ипатьева 14 июля 1918 года.

О том, как оно происходило, известно из протокола допроса священника Сторожева следователем Сергеевым 8—10 октября 1918 г. Итак слово протоиерею Екатеринбургского Собора Иоанну Владимировичу Сторожеву: «30 июня (13 июля) я узнал, что на другой день 1/14 июля — воскресение, о. Меледин имеет служить в доме Ипатьева литургию, что о сем он уже предупрежден от коменданта, а комендантом в то время состоял известный своей жестокостью некий Юровский — бывший военный фельдшер. Я предполагал заменить о. Меледина по Собору и отслужить за него литургию 1/14 июля. Часов в 8 утра 1/14 июля кто-то постучал в дверь моей квартиры, я только что встал и пошел отпереть. Оказалось, явился опять тот же солдат, который и первый раз приезжал звать меня служить в дом Ипатьева. На мой вопрос «Что угодно?» — солдат ответил, что меня комендант «требует» в дом Ипатьева, чтобы служить обедницу. Я заметил, что ведь приглашен о. Меледин, на что явившийся солдат сказал: «Меледин отменен, за вами прислано». Я не стал расспрашивать и сказал, что возьму с собой о. дьякона Буймирова — солдат не возражал — и явлюсь к десяти часам. Солдат распростился и ушел, а я, одевшись, направился в Собор, захватил здесь все потребное для богослужения и в сопровождении о. дьякона Буймирова в 10 час. утра был уже около дома Ипатьева. Наружный часовой, видимо, был предупрежден, так как при нашем приближении сказал через окошко внутрь ограды: «Священник пришел». Я обратил внимание на совершенно необычное для красных наименование «священник» и, всмотревшись в говорившего, заметил, что как он, так и вообще вооруженные постовые на этот раз как-то выглядят интеллигентнее того состава, который я видел 20 мая, мне даже показалось, что среди них были б. ученики Горного училища, но кто именно, не знаю. По-прежнему внутри за забором, на площадках лестницы и в доме было очень много вооруженных молодых людей, несших караул. Едва мы переступили через калитку, как я заметил, что из окна комендантской на нас выглянул Юровский. (Юровского я не знал, видел лишь его как-то раньше ораторствовавшим на площади.) Я успел заметить две особенности, которых не было 20 мая — это 1) очень много проволочных проводов, идущих через окно комендантской комнаты в дом Ипатьева и 2) автомобиль (легковой), стоящий наготове у самого подъезда дома Ипатьева. Шофера на автомобиле не было. На этот раз нас провели в дом через парадную дверь, а не через двор. Когда мы вошли в комендантскую комнату, то нашли здесь такой же беспорядок, пыль и запустение, как и раньше: Юровский сидел за столом, пил чай и ел хлеб с маслом. Войдя в комнату, я сказал Юровскому: «Сюда приглашали духовенство, мы явились, что мы должны делать». Юровский, не здороваясь, в упор рассматривал меня, сказал: «Обождите здесь, а потом будете служить обедницу». Я переспросил: «Обедню или обедницу». «Он написал обедницу» — сказал Юровский. Мы с дьяконом стали готовить книги, ризы и проч., а Юровский, распивая чай, молча рассматривал нас и, наконец, спросил: «Ведь ваша фамилия С-с-с», — и протянул начальную букву моей фамилии, тогда я сказал: «Моя фамилия Сторожев». «Ну да, — подхватил Юровский, — ведь вы уже служили здесь». «Да, — отвечаю, — раз служил». «Ну так вот и еще раз послужите». В это время дьякон, обращаясь ко мне, начал почему-то настаивать, что надо служить не обедню, а обедницу. Я заметил, что Юровского это раздражает и он начинает «метать» на дьякона свои взоры. Я поспешил прекратить это, сказав дьякону, что и везде надо исполнять ту требу, о которой просят, а здесь, в этом доме, надо делать то, о чем говорят. Юровский, видимо, удовлетворился. Заметил, что я зябко потираю руки (я пришел без верхней рясы, а день был холодный), Юровский спросил с оттенком насмешки, что такое со мной. Я ответил, что недавно болел плевритом и боюсь, как бы не возобновилась болезнь. Юровский начал высказывать свои соображения по поводу лечения плеврита и сообщил, что у него самого был процесс в легком. Обменялись мы еще какими-то фразами, причем Юровский держал себя без всякого вызова и вообще был корректен с нами. Одет он был в темной рубахе и пиджаке. Оружия на нем я не заметил. Когда мы облачились и было принесено кадило с горящими углями (принес какой-то солдат), Юровский пригласил нас пройти в зал для служения. Вперед в зал прошел я, затем дьякон и Юровский. Одновременно из двери, ведущей во внутренние комнаты, вышел Николай Александрович с двумя дочерьми, но которые именно, я не успел рассмотреть. Мне показалось, что Юровский спросил Николая Александровича: «Что у вас все собрались» (поручиться, что именно так он выразился, я не могу)? Николай Александрович ответил твердо: «Да — все». Впереди за аркой уже находилась Александра Федоровна с двумя дочерьми и Алексеем Николаевичем, который сидел в кресле-каталке, одетый в куртку, как мне показалось, с матросским воротником. Он был бледен, но уже не так, как при первом моем служении, вообще выглядел бодрее. Более бодрый вид имела Александра Федоровна, одетая в то же платье, как и 20 мая (старого стиля). Что касается Николая Александровича, то на нем был такой же костюм, что и первый раз. Только я как-то не могу ясно себе представить, был ли на этот раз на груди его Георгиевский крест. Татьяна Николаевна, Ольга Николаевна, Анастасия Николаевна и Мария Николаевна были одеты в черные юбки и белые кофточки. Волосы у них на голове (помнится у всех одинаково) подросли и теперь доходили сзади до уровня плеч. Мне показалось, что Николай Александрович, так и все его дочери на этот раз были — я не скажу в угнетении духа, — но все же производили впечатление как бы утомленных. Члены семьи Романовых и на этот раз разместились во время богослужения так же, как и 20 мая ст. ст. Только теперь кресло Александры Федоровны стояло рядом с креслом Алексея Николаевича, — дальше от арки несколько позади его; позади Алексея Николаевича стала Татьяна Николаевна (она потом подкатила его кресло, когда после службы они прикладывались к кресту), Ольга Николаевна и, кажется (я не запомнил, которая именно), Мария Николаевна. Анастасия Николаевна стояла около Николая Александровича, занявшего обычное место у правой от арки стены. За аркой в зале стояли доктор Боткин, девушка и трое слуг: высокого роста, другой низенький, полный (мне показалось, что он молился, складывая руку, как принято в католической церкви) и третий молодой мальчик. В зале за богослужением в этих комнатах никого не было. Стол с иконами, обычно расположенными, стоял на своем месте — в комнате за аркой. Впереди стола, ближе к переднему углу, поставлен был ^большой цветок, и мне казалось, что среди его ветвей помещена икона, именуемая «Нерукотворный Спас» — обычного письма, без ризы. Я не могу точно удостоверить, но я почти убежден, что этот была одна из тех двух одинакового размера икон «Нерукотворного Спаса», которые вы мне предъявляете. По-прежнему на столе находились те же образки-складни, иконы «Знамения Пресвятой Богородицы», «Достойно есть» и справа — больших в сравнении с другими размером — писанная масляными красками без ризы икона святителя Иоанна Тобольского. Вы мне показываете две такие иконы Свят. Иоанна, причем, на одной я вижу небольшую выемку в виде углубления. Я должен пояснить, что такие выемки обычно делаются в иконах для помещения в них металлического (золотого или серебряного) ковчежца с какой-либо святыней (частицей святых мощей или одежды святого), сверху этот ковчежец обычно защищен стеклом, вставленном в узенький металлический ободок, который и выступает над уровнем самой иконы. Иногда вокруг такого ковчежца делается сияние в виде звезды или расходящихся лучей. Сияние это устраивается из драгоценного металла, иногда осыпанного камнями. Я подробно осматривал предъявленную мне Вами икону святителя Иоанна, на коей имеется описанная выемка, я полагаю, что выемка эта сделана именно для вложения ковчежца со святыней, каковая очевидно и была здесь. Не усматривая никаких следов в виде нажимов, царапин или углублений от шипов и гвоздиков на иконе вокруг этой выемки, я полагаю, что сияния около ковчежца (если таковой был в иконе) не было и, следовательно, ковчежец имел снаружи обычную узенькую металлическую каемочку и в смысле денежной стоимости едва ли мог представляться ценным. Мне трудно определить, которая из этих двух предъявляемых мне икон Св. Иоанна Тобольского находилась на столе во время богослужения 1/14 июля, но та икона, которая была там, имела такой же вид и размер, как и эта предъявляемая. Тогда (1/14 июля) я не заметил в иконе ковчежца со святыней, но это могло произойти и потому, что ковчежец был заслонен впереди стоящими иконами. Став на свое место, мы с дьяконом начали последование обедницы. По чину обедницы положено в определенном месте прочесть молитвословие «со святыми упокой». Почему-то на этот раз дьякон, вместо прочтения, запел эту молитву, стал петь и я, несколько смущенный этим отступлением от устава, но, едва мы запели, как я услышал, что стоявшие позади меня члены семьи Романовых опустились на колени, и здесь вдруг ясно ощутил я то высокое духовное утешение, которое дает разделенная молитва. Еще в большой степени дано было пережить это, когда в конце богослужения я прочел молитву к Богоматери, где в высоко поэтических, трогательных словах выражается мольба страждущего человека поддержать его среди скорбей, дать ему силы достойно нести ниспосланный от Бога крест. После богослужения все приложились к св. Кресту, причем Николаю Александровичу и Александре Федоровне о. дьякон вручил по просфоре. (Согласие Юровского было заблаговременно дано.) Когда я выходил и шел очень близко от бывших великих княжон, мне послышались едва уловимые слова «благодарю» — не думаю я, чтобы это мне только «показалось».

Войдя в комендантскую я, незаметно для себя, глубоко вздохнул и вдруг слышу насмешливый вопрос: «Чего это вы так тяжко вздыхаете?»— говорил Юровский. Я не мог и не хотел открывать ему мною переживаемого и спокойно ответил: «Досадую, — так мало послужил, а весь взмок от слабости, выйду теперь и опять простужусь». Внимательно посмотрев на меня, Юровский сказал: «Тогда надо окно закрыть, чтобы не продуло». Я, поблагодарив, сказал, что все равно сейчас пойду на улицу. «Можете переждать, — заметил Юровский и затем совершенно другим тоном промолвил: — Ну вот помолились, и на сердце полегчало» (или «на сердце легче стало» — точно не упомню). Сказаны были эти слова с такой, мне показалось, серьезностью, что я как-то растерялся от неожиданности и ответил: «Знаете, кто верит в Бога, тот действительно в молитве получает укрепление сил». Юровский, продолжая быть серьезным, сказал мне: «Я никогда не отрицал влияния религии, говорю это совершенно откровенно». Тогда и я, поддавшись той искренности, которая послышалась в его словах, сказал: «Я вам тоже откровенно отвечу — я очень рад, что вы здесь разрешаете молиться». Юровский на это довольно резко спросил: «А где же мы это запрещаем?» «Совершенно верно, — уклонился я от дальнейшей откровенности, — вы не запрещаете молиться, но ведь здесь, в «Доме особого назначения» — могут быть особые и требования». «Нет, почему же». — «Ну вот это-то я и приветствую», — закончил я. На прощание Юровский подал мне руку и мы расстались. Молча дошли мы с о. дьяконом до здания Художественной школы, и здесь вдруг о. дьякон сказал мне: «Знаете, о. протоиерей, — у них там чего-то случилось». Так как в этих словах о. дьякона было некоторое подтверждение вынесенного и мною впечатления, то я даже остановился и спросил, почему он так думает. «Да так, — говорит о. дьякон, — они все какие-то другие точно, да и не поет никто». А надо сказать, что действительно за богослужением 1/14 июля впервые (о. дьякон присутствовал при всех пяти богослужениях, совершенных в доме Ипатьева) никто из семьи Романовых не пел вместе с нами. Через два дня — 4–7 июля было объявлено о том, что бывший Государь Император Николай Александрович расстрелян».

В этом отрывке вызывает недоумение очень многое. Во-первых, с чего это дьякон стал петь заупокойную по живым людям. Стоявшие у него за спиной, по-видимому, так и поняли эту молитву. Более того, их поведение показывает, что они сами считают себя покойниками. Их настроение во время службы никак не вяжется с записью Александры Федоровны, сделанной сразу же после богослужения: «Имела радость от слушания обедницы — молодой священник отслужил во 2-й раз».

А как понять слова дьякона: «… они все какие-то другие точно, да и не поет никто». Возможно, Юровский, срочно заменив одного священника на другого, имел в виду, что о. Меледин встречался с царской семьей три раза, а о. Сторожев только один раз и не мог достаточно подробно запомнить их внешность. Но Юровский не смог учесть наблюдательность Сторожева; да и дьякон встречался с царской семьей уже пятый раз. Чего стоит замечание Сторожева о том, что волосы у княжон отросли и достают уже до плеч, т. е. отросли сантиметров на десять. И это несмотря на то, что прошло немного больше месяца со дня их первой встречи. А отсутствие на столе иконы Феодоровской Божьей Матери, особо почитаемой Александрой Федоровной, при втором богослужении? Сторожев непременно ее заметил бы, если бы она там была. А Чемодуров об отношении Александры Федоровны к этой иконе говорил: «… с иконой этой Государыня никогда не расставалась и всегда ее имела у своего изголовья; куда бы Государыня не отлучалась, хотя бы на короткое время, всегда брала эту икону с собой, и я не допускаю мысли, чтобы Государыня могла куда-нибудь отбыть, добровольно оставив эту икону». Напрашивается еретическая мысль — а не участвовали ли в этом богослужении совсем другие люди, не члены Царской семьи, которые точно знали, что через несколько дней они умрут. Тогда возникает вопрос — зачем и кому этот спектакль был нужен?

Николай Второй - самозванец за неделю до официальной даты расстрела.

10 июля 1918 года (за неделю до официальной даты расстрела) в газете «Известия Пермского Губернского Совета Рабочих, Крестьянских и Армейских Депутатов» появилась заметка под названием «Самозванец». В ней впервые рассказывалось о появлении спасшегося Царя среди мужиков в деревне Грязнуха.

«САМОЗВАНЕЦ

Темна и доверчива наша деревня. На этой почве устраивают свои делишки масса темных проходимцев. Сотрудник «П.Р.» пишет: «Иду по душной улице Саратова, кто-то окликает меня. Смотрю — знакомый мужик из Грязнухи, Петровского уезда.

— Вот хорошо, что тебя встретил. Нет ли у тебя подписи руки Миколая Романова?

— А зачем тебе?

— Да вишь ты дело какое. 9 мая пришел к нам в Грязнуху человек прохожий, в зипуне, в лаптях. Попросился на постой. Мы его пустили, хорошо приняли. Удивились только: попросил переобуть ему лапти и три рубля за это дал…. Понравились мы ему, он и открылся. «Клянитесь, говорит, на икону, что не откроете тайны раньше, чем через неделю после моего ухода». Мы поклялись. Он и говорит: «Я — Николай Романов. Иду из Сибири в Либаву к семье».

И верно — и лицом, и годами, все подходит. Вынул бумажник, а в нем большая пачка новеньких сторублевок. Он, т. е. Николай Романов, спрашивает брата:

— На фронте был?

— На Юго-Западном.

— Где?

— Там-то.

— Значит, помнишь, как я делал смотр вашему полку.

И так это подробно рассказывал, кто с ним был тогда и какие войска стояли в этом месте. Все точно как было. Портрет увидел на стене: царь снят с семьей. «Это, говорит, я, снимался тогда-то и там-то». И опять подробно рассказывал с знанием дела. Да и водку здоров пить. У нас самогонец бывает. Так две бутылки разом выхлестал. Так у нас на деревне решили, что он настоящий Николай Романов.

— Ну, а подпись его тебе зачем?

— А уходя он расписался: 9 мая с. Грязнуху посетил Николай Второй. Так что сверить подпись иду. Пойду к Александру Сергеевичу (общественному деятелю в губернии), не найдется ли подписи у него. Ну счастливо оставаться. Да, вот еще забыл: когда уходил этот… Николай Романов…. Собрал детей. «Проводите, говорит, до лесу». Проводили. «Кричите «ура» — прокричали. — «Ну, теперь помните меня». И ушел в лес».