obvaldefoltovi4 (obvaldefoltovi4) wrote,
obvaldefoltovi4
obvaldefoltovi4

Category:

Предистория второго брака царя Александра Второго. Екатерина Долгорукая

В феврале 1880 года исполнилось 25-летие восшествия на престол Императора Александра II. Однако торжества не были радостными. В стране, а в высших коридорах власти в особенности, царила напряженная, почти унылая атмосфера.

За две недели до того, 5 февраля, было совершено очередное злодейское покушение на Царя. Причем все было организовано так хитро и изощренно, что могла погибнуть вся Царская Семья. Негодяи умудрилось заложить мощное взрывное устройство в нижнем этаже Зимнего Дворца, и взрыв раздался как раз под так называемым «Морганатическим залом», где должен был происходить Царский обед в присутствии всей фамилии.

Но, слава Богу, трапеза была несколько задержана из-за опоздания брата Царицы, герцога Александра Гессенского. Однако 13 солдат Финляндского полка, несших караул, погибли на месте, а несколько других позже скончались от ран, десятки получили ранения. Потом были молебны и слова благодарности Всевышнему, Который отвел угрозу от особы Монарха.

Но существовала и еще одна причина, вносившая в жизнь Двора атмосферу печали: состояние здоровья Императрицы Марии Александровны. Она только в январе вернулась из многомесячного пребывания в Крыму и за границей, на Юге Франции, где врачи пытались спасти Царицу от разрушительного легочного туберкулеза.

Она болела уже давно, но в 1879 году состояние заметно ухудшилось. Царица была бледна как смерть, постоянно невесела. Ее терзало не только собственное нездоровье, но и не проходившее беспокойство за жизнь Государя. Он все время был на мишени у злодеев, и она постоянно переживала. Когда 2 апреля 1879 года на прогулке в Летнем саду в Александра II стрелял некто Соловьев, то с Императрицей произошла почти истерика. Она долго рыдала, все время повторяя, что «больше незачем жить, я чувствую, что это меня убивает». И вот только вернулась из-за границы, и опять весь этот ужас.

Императрица Мария Александровна была добросердечным, глубоко верующим человеком, соблюдавшим все христианские обряды. Близко знавшие любили ее. Она много помогала неимущим, пеклась о больных и страждущих, и нравственный облик царицы производил сильное впечатление. Поэт Федор Тютчев, познакомившийся с ней осенью 1864 года в Ницце, написал:

Кто б ни был ты, но, встретясь с ней,
Душою чистой иль греховной
Ты вдруг почувствуешь живей,
Что есть мир лучший, мир духовный.

Все дети просто боготворили мать, и их любовь была дня нее лучшей наградой. У нее сложились добрые, сердечные отношения с невестками: с Цесаревной Марией Федоровной и женой Владимира Александровича Великой княгиней Марией Павловной (урожденной принцессой Мекленбург-Шверинской). Другие сыновья своими семьями не обзавелись: старший, Николай, умер на руках матери, а младшим, Сергею (1857) и Павлу (1860), еще было рано.

Императрица питала очевидное расположение к первой невестке. Она вместе с мужем очень опекала Датскую Принцессу и немало постаралась, чтобы после кончины Никса именно Дагмар вошла в Императорскую Семью женой сына Александра. Минни платила ей взаимностью, и между ними ни разу не возникло какого-либо недоразумения.

Мария Александровна сама вышла замуж по любви. Она была сразу очарована высоким, стройным и воспитанным Великим князем Цесаревичем Александром Николаевичем, с которым провела более двадцати лет в мире и согласии. Этот брак долго считался образцовым. Хотя при Дворе говорили о мимолетных увлечениях Цесаревича, а затем Императора Александра Николаевича, но ничего серьезного замечено не было. Казалось, что подобные разговоры — всего лишь светские домыслы.

Однако с конца 60-х годов при Дворе и в петербургском высшем свете возникли слухи о том, что у Императора Александра II появилась постоянная привязанность: молодая фрейлина княжна Екатерина Михайловна Долгорукая. Родилась она в Москве в 1847 году и происходила из древнейшего княжеского рода. Многие находили ее красавицей, другие же, и таких было немало, не разделяли подобных утверждений. Но никто не решался опровергать очевидное и оспаривать несомненную привлекательность молодой и стройной княжны, смотревшей на мир широко раскрытыми глазами. Одни считали, что это взгляд «испуганной газели», недоброжелатели же полагали, что ее облик выдает в ней авантюристку.

Царь впервые увидел будущую свою привязанность, когда той было всего лишь десять лет. Он тогда проездом посетил имение Долгоруких Тепловку и невольно обратил внимание на живую и улыбчивую девочку, нарушившую этикет и самовольно решившую познакомиться с императором. Эти живость и непосредственность подкупали.

В конце 50-х годов отец княжны, Михаил Михайлович, увлекся предпринимательской деятельностью, и это увлечение закончилось полным разорением. Некогда большое состояние улетучилось без следа. Вскоре папенька умер, и дети князя (две дочери и четверо сыновей) остались без всяких средств. Александр II проявил трогательное участие: имение было взято в опеку, а сироты стали Императорскими подопечными.

Дочери были определены в Институт благородных девиц в Петербурге, который чаще называли Смольным институтом (по названию расположенного по соседству Смольного монастыря). Основанный Императрицей Екатериной II в конце XVIII века по образцу Сен-Сирского института мадам де Ментенон (фаворитки, а затем жены Людовика XIV), он предназначался для представительниц русских дворянских фамилий и находился под патронажем первых лиц Императорской Фамилии. Царь регулярно посещал это аристократическое учебное заведение и всегда интересовался успехами своих подопечных, но особенно — Екатерины Долгорукой.

В семнадцать лет княжна закончила Смольный институт и получила место фрейлины при дворе Императрицы Марии Александровны. Ее переполняли романтические мечтания, но бесприданнице устроить благополучную семейную жизнь было непросто. Однако скоро в ее судьбе все так резко и так бесповоротно переменилось — в нее влюбился Царь. Она не могла не заметить, что уже давно повелитель огромной державы оказывал ее персоне невероятные знаки внимания: дарил подарки, часто и охотно беседовал, на зависть другим, подолгу прогуливался с ней наедине. Но когда однажды в укромном уголке Петергофского парка объяснился в любви, она обомлела. Молодая и неискушенная княжна представляла себе любовь совсем по-другому. Она ждала молодого красивого принца, а перед ней был человек, годившийся в отцы.

Император был почти на тридцать лет старше княжны Долгорукой. В 1868 году ему исполнилось пятьдесят лет, но он считался видным мужчиной. Известный французский писатель Теофиль Готье (1811–1872), увидевший Царя на балу в Зимнем Дворце в 1865 году, оставил красочный портрет Монарха:

«Александр II был одет в этот вечер в изящный военный костюм, выгодно выделявший его высокую, стройную и гибкую фигуру. Он был одет в белую куртку, украшенную золотыми позументами и спускавшуюся до бедер. Воротник и рукава были оторочены мехом голубого сибирского песца. Светло-голубые брюки в обтяжку, узкие сапоги четко обрисовывали ноги. Волосы государя было коротко острижены и хорошо обрамляли высокий и красивый лоб. Черты лица изумительно правильны и кажутся высеченными художником. Голубые глаза особенно выделяются благодаря коричневому тону лица, обветренного во время долгих путешествий. Очертания рта так тонки и определенны, что напоминают греческую скульптуру. Выражение лица, величественно-спокойное и мягкое, время от времени украшается милостивой улыбкой».

Княжна Долгорукая не восприняла вначале серьезно признания Монарха. Она готова была повиноваться Самодержцу, но ее сердце ему, как мужчине, тогда еще не принадлежало. Она приходила на тайные свидания с Царем, была мила, участлива, но умело ускользала из его объятий, играя роль шаловливой и беспечной девчонки. Позднее она призналась своей ближайшей приятельнице Варваре Шебеко: «Не понимаю, как я могла противиться ему в течение целого года, как я не полюбила его раньше».

Император же был настойчив и терпелив. Он любил молодую княжну со всем пылом своей души, и эта поздняя страсть не давала покоя ни днем, ни ночью. Он ничего не мог с собой поделать, и если долго не видел свою возлюбленную, то становился грустным и раздражительным. Постепенно и Екатерина Долгорукая все больше и больше привязывалась к своему влюбленному повелителю.

1 июля 1866 года, в одном из павильонов парка Петергофа, при очередном тайном свидании девятнадцатилетняя девушка отдалась почти пятидесятилетнему мужчине, который услышал то, что давно желал слышать: она его любит всем сердцем и будет ему верна до конца. И он ей сказал нечто, на что она не рассчитывала, но что так согрело ее истерзанное сердце: «Увы, я сейчас не свободен. Но при первой же возможности я женюсь на тебе, ибо отныне я навеки считаю тебя своей женой перед Богом».

С Монархом случилось что-то невероятное. Человек, который должен был всегда стоять неколебимо на охране основ и традиций, обязанный неукоснительно выполнять свой долг, преодолевать собственные прихоти и наклонности во имя высших интересов Династии и Империи, все забыл и всему изменил.

Нет, конечно, сам факт интимной близости Царя с молодой фрейлиной писаные законы и традицию еще не нарушал. Адюльтеры и случайные связи были всегда распространены, и на них многие смотрели как на неизбежный атрибут светской жизни. Давать же своего рода брачный обет, зная, что его исполнение приведет в громкому скандалу, — это выходило не только за рамки общепринятого, но и за пределы всего известного ранее.

Может быть, он не рассчитывал, что доживет до времени, когда «будет свободным», а может быть, лишь хотел скрасить горести молодой барышни, потерявшей невинность и испытывавшей страхи перед будущим. Но через четырнадцать лет, когда поведет ее к алтарю, то вспомнит о том давнем обещании («слове мужчины»), а в беседах с близкими будет ссылаться на него, как на причину бесповоротного и скандального решения.

Тогда в Царском окружении припомнят другое. В 1868 году, давая согласие на брак герцога Евгения Аейхтенбергского (кузен Александра И, внук Императора Николая I, сын его старшей дочери Марии) на фрейлине цесаревны Дарье («Долли») Опочининой (1844–1870), Александр II сказал Наследнику Александру: «Я дал согласие на брак Евгения, поскольку не вижу никакого реального препятствия. Лейхтенберги не Великие князья (титул Великого князя переходил к внукам лишь по мужской линии. — А. Б.), и мы можем не беспокоиться об упадке их рода, который ничуть не задевает нашей страны. Но запомни хорошенько, что я тебе скажу: когда ты будешь призван на Царствование, ни в коем случае не давай разрешения на морганатические браки в твоей семье — это расшатывает трон».

А через три года после того наотрез откажет своему сыну Алексею связать свою жизнь с Сашей Жуковской и разобьет безжалостной рукой их высокую и искреннюю любовь.

Сама княжна Долгорукая, ставшая для Императора «дорогой Катрин», далеко вперед не заглядывала. Главное: она любит и сама любима. Все остальное вначале не имело особого значения. А этого, «всего остального», было более чем достаточно, чтобы отравить жизнь.

Не занимая видного поста при Дворе, она как фрейлина обязана была участвовать во многих церемониях и смогла близко наблюдать и прочувствовать холодную и напыщенную атмосферу той «золотой клетки», где находился ее возлюбленный.

Позже она отказалась от своих фрейлинских обязанностей, но не в силу прихоти или своеволия, а потому что находиться в придворной среде становилось непереносимо, и потому что надо было воспитывать детей, которых у нее от Императора родилось четверо: Георгий (1872–1913), Ольга (1873–1925), Борис (1876), Екатерина (1877–1959). В 1874 году Екатерине Михайловне и ее детям именным Императорским указом были пожалованы дворянские права (внебрачные дети таких прав не имели), а в 1880 году — родовой титул «светлейшей княгини Юрьевской».

Первые месяцы после того июльского события 1866 года в Петергофе Екатерина Долгорукая испытала немало волнений и переживаний. Она расставалась на несколько месяцев с Царем, чтобы избавиться от этого наваждения, но уже в 1867 году решила раз и навсегда предоставить все судьбе.

Император ей постоянно говорил о любви. Крепость собственных чувств у княгини уже сомнений не вызывала. Она отдала любимому мужчине всю себя без остатка, все чувства, мысли, воображение, заботы. Княжна стала не только возлюбленной Царя; она сделалась для него целым миром, миром тайным и сладостным, где Монарх находил успокоение и утешение от своей трудной и непрерывной миссии. Долгорукая уверовала в том, что Александр II сдержит обещание, и если Богу будет угодно, то он преодолеет трудности и станет законным мужем. Она верила возлюбленному, когда он говорил, что после встречи с ней не имел близости ни с одной женщиной, в том числе и с женой.

Екатерина Михайловна, выполнявшая некоторое время фрейлинские обязанности, прекрасно знала, что Императрица Мария Александровна серьезно больна и редкий день чувствовала себя хорошо. Царица только и была занята здоровьем, своими детьми и бесконечными молитвами и панихидами, а для «бедного Александра» у нее совсем не оставалось времени. Близко наблюдая Императрицу, княжна не сомневалась в своем женском превосходстве, но оставалось многое другое, что женским чарам было неподвластно.

Княжна следовала за Царем повсеместно. Весной 1867 года она инкогнито приехала в Париж, остановилась в небольшом отеле и каждую ночь встречалась с Александром II. Он, к ужасу русской тайной полиции, без сопровождения посещал ее в отеле; принимал в саду Елисейского Дворца, столь любимом когда-то легендарной фавориткой Людовика XV мадам де Помпадур. Она ездила за ним в Крым, жила на частной даче, и Император ее навещал. Они встречались в павильонах Петергофа, на прогулках в Павловске и Красном Селе. В Петербурге местом их свиданий стали две небольшие комнатки на первом этаже Зимнего Дворца, где жил последние годы и где скончался Император Николай I.

Из личных Царских покоев на втором этаже сюда вела тайная лестница, и Император, проведя вечер в кругу родных и близких, ближе к полуночи, спускался незамеченным вниз, чтобы встретить свою желанную. Она всегда его ждала. Он это знал и был рад, что есть человек, преданный ему целиком, до конца. Императору было хорошо в обществе княжны, так свободно, так раскованно, как никогда раньше и не было. Не надо было ничего сочинять, не надо было быть царем, а можно остаться лишь мужчиной и ощущать тихую радость простого семейного очага.

Катрин готовила чай, помогала снять сапоги, окружала таким теплом и заботой, которых в других местах и иных помещениях царь и не знал никогда. Когда он целовал ее, то у него кружилась голова и он, человек, проживший уже большую жизнь и испытавший на своем веку немало сердечных привязанностей, трепетал, как зеленый юнец. Царь был счастлив. Позже он поселил «дорогую Катрин» со своими отпрысками в верхних апартаментах Зимнего Дворца, прямо над покоями Императрицы, не усмотрев в том ничего зазорного…

Хотя Царь свою связь с Долгорукой старался держать в секрете, но тайна Самодержца всех интересует и всем принадлежит. О серьезном увлечении Александра II и о его конспиративных свиданиях очень скоро стало известно сначала придворным, а затем и всему высшему обществу. Конечно, никто открыто не обсуждал столь щекотливую тему, но в интимных собраниях об этом много судачили. Как всегда бывало в таких случаях, правда перемешивалась с вымыслом, факты — с ложью.

В общих же чертах картина в 70-е годы XIX века сложилась вполне объективная: у Императора появилась вторая семья. Но почитание Самодержца в России было еще столь прочным, что никто не решался хоть как-то осудить повелителя. Все стрелы критики и поношения направлялись лишь по адресу Екатерины Долгорукой. Беспощадная молва приписывала ей самые невероятные поступки, немыслимое скандальное поведение, шокирующие высказывания.

Говорили, что княжна была невероятно развратна чуть ли не с пеленок, что она ведет себя нарочито вызывающе и, чтобы «разжечь страсть Императора», танцует перед ним обнаженная на столе, что в непристойном виде проводит целые дни и якобы даже принимает посетителей «почти не одетой», что она вымогает драгоценности и за бриллианты «готова отдаться первому встречному». И много чего еще говорили, рисуя облик молодой Долгорукой в самом непривлекательном виде.

Чадолюбивые мамаши, наслушавшись подобных разговоров, только и думали о том, как бы ненароком их молодые дочери, которых начинали вывозить в свет, даже издали не смогли бы увидеть ту, которую называли то Мессалиной, то куртизанкой. Родня же возлюбленной Царя тоже была обеспокоена, и Екатерине пришлось фактически прекратить близкие общения и с сестрой, и с братьями.

Княжна пожертвовала всем во имя любви и почти перестала таиться. Пусть будет так, как будет, а что делать — это должен решать Александр. Но постепенно роман Императора перестал быть «горячей темой» в свете. Всё было сказано, всё было многократно обсуждено, а новых деталей и подробностей уже и выдумать было нельзя. Когда же жители столицы встречали на прогулке в Летнем саду Императора под руку с Катрин, то лишь скрыто улыбались, обменивались многозначительными взглядами и только иногда шепотом комментировали: «Император прогуливает свою мадемуазель». Интерес вновь невероятно усилился после смерти Императрицы Марии Александровны.

Александр II понимал двусмысленность собственного положения, но ничего не мог с собой поделать. Его привязанность к княжне Долгорукой приобрела маниакальный характер. Чувство долга уступило чувству любви. То, чему учил своих сыновей, нарушалось им самим. Это было тяжелым испытанием и для него, и для его близких, и в первую очередь для Императрицы. Мария Александровна беззаветно любила Александра всю жизнь: от первой встречи в пятнадцатилетием возрасте в Дармштадте до самой смерти.

Когда эпатирующая связь Императора с молодой княжной уже ни для кого не составляла секрета, то у многих невольно возникали вопросы: как на это смотрит Императрица? Неужели она ничего не видит, ничего не знает?

Она видела и знала. Факты ей были не нужны. Женское сердце трудно обмануть, любящее женское сердце обмануть невозможно. Безмерно почитая своего супруга, она никогда не позволила себе ни единого слова, ни малейшего намека, который мог бы выдать ее неудовольствие и бросить хоть тень на официально-добропорядочный образ Самодержца. В Царской Семье было наложено негласное табу на тему об увлечениях Императора и имя Долгорукой в присутствии Царицы ни разу не было произнесено.

Дети Александра II неукоснительно соблюдали это правило и даже между собой никогда не приближались к опасному рубежу. Они все уже были взрослые, некоторые имели собственные семьи, детей и, конечно же, знали о скандальной истории не только с чужих слов. Случались неловкие сцены, неприятные встречи.

Однажды в Царском Селе отца на прогулке в экипаже сопровождали сын Сергей и дочь Мария (герцогиня Эдинбургская). Совершенно неожиданно в глубине парка, почти у самого Павловска, Император попросил остановиться, попрощался с детьми и на их глазах пересел в экипаж, где помещалась Долгорукая со своими детьми.

Позднее, вспоминая этот эпизод, Великий князь Сергей Александрович заметил своей знакомой: «Поверите ли, во время всего пути от Павловска до Царского мы с Марией не только не обмолвились ни одним словом об этом событии, но и взглядом не обменялись». Эта «игра в молчанку» длилась долго, но она не могла продолжаться бесконечно. В 1880 году весь прозрачный камуфляж стал рушиться просто на глазах.

Когда Императрица Мария Александровна вернулась в начале 1880 года в Россию, то мало у кого оставалась надежда, что она долго проживет. Она слабела с каждым днем, и врачи определенно уже говорили, что смерть наступит очень скоро.

Царица уже не вставала с постели, ее мало что интересовало. Сил хватало лишь на молитву и на краткие встречи с детьми. Порой приходил супруг, и в эти мгновения наступало просветление.

В ней вдруг пробуждались какие-то силы, и она становилась бодрее, даже улыбка появлялась на бескровных губах. Мария радовалась видеть мужа. Ни в чем не упрекала, ни на что не жаловалась, а лишь интересовалась его делами. Император же ощущал себя неловко. Лишь ненадолго присаживаясь на краешек стула у кровати, говорил какие-то ничего не значившие слова, гладил ее руку и, уходя, целовал в мертвенно-бледную щеку. Не раз приближенные видели, что выходя из опочивальни жены, на глазах Императора блестели слезы.

Все ждали неотвратимого будущего. В наиболее сложном положении находился Цесаревич. Занимая второе место в династической иерархии, Наследник волей-неволей оказывался в центре неприятных и нежеланных событий. Он видел, что вокруг происходит, но сохранял удивительное самообладание, внешнее спокойствие.

Сдержанный и послушный Александр Александрович долго не позволял себе обсуждать деликатную ситуацию даже со своей Минни. Оба они знали, что в то время как Императрица умирает, Александр II проводит почти все вечера и ночи в обществе любовницы, начинавшей вести себя всё более заносчиво и самоуверенно. Говорили, что некоторые особенно расторопные царедворцы нащупывали возможность установить с княжной отношения, видя в ней будущую хозяйку не только Зимнего Дворца, но, кто знает, может быть и России. Утверждали даже, что она, пользуясь близостью к Императору, оказывала протекцию некоторым дельцам, проталкивавшим сомнительные финансовые проекты. Все это было неприятно и порой вызывало возмущение в душе, но Цесаревич молчал.

Мария Федоровна тоже молчала. На людях не позволяла себе никаких намеков и замечаний, хотя ей это давалось значительно труднее, чем мужу. Она очень чтила свекровь, считая ее искренним и добросердечным человеком. Всю жизнь, обладая юношеской свежестью чувств и искренностью восприятий, Мария Федоровна с большим трудом переносила ложь и притворство в личных отношениях. Живя в России, знала, что воля Монарха — есть воля Империи, а решения и поступки Самодержца никогда не подлежали публичному не только осуждению, но даже обсуждению. Это являлось азбучной истиной, и Датская Принцесса приняла ее без колебаний.

Ей было непонятно и неприятно поведение некоторых родственников, позволявших в своем кругу нелицеприятные обмолвки и высказывания, так или иначе задевавшие честь особы государя. Особенно досаждала Великая княгиня Ольга Федоровна, считавшая возможным вести предосудительные разговоры и гневно клеймившая «проходимцев», якобы окруживших Царя. Чтобы избавить себя от ненужных переживаний и не участвовать в подобных недопустимостях, Мария Федоровна старалась как можно реже видеться с «тетей Ольгой» и уж во всяком случае не оставаться с ней наедине.

Бывшая Датская Принцесса всегда оставалась сострадательным человеком, женщиной большой души и любвеобильного сердца. Почти каждый день она посещала свекровь и не могла без слез смотреть на нее. Она сама уже много пережила; смерть уже оставила неизгладимый след в ее памяти, но привыкнуть к этому было невозможно, как невозможно было равнодушно наблюдать за всем происходившим вокруг. Она не раз тихо плакала, но не могла излить своих чувств даже мужу, которому самому было невероятно тяжело.

Позднее она будет удивляться, как ей удалось «пережить весь этот кошмар». Невообразимы были муки женщины, знающей, что ее муж находит утешение в объятиях другой! Боже мой, эту пытку и представить себе немыслимо! Свекровь же несла этот крест до последнего мига своего земного бытия!

Однажды Цесаревна не сдержалась и откровенно сказала Царю, пригласившему ее на вечер к себе, что «не хочет присутствовать там, где так много нежелательных лиц». Любивший невестку Император был обескуражен подобным пренебрежением, меланхолически заметив, что «стоит ему проявить к кому-то расположение, как семья начинает ненавидеть этого человека». Минни промолчала, но на вечере не была.

Рано утром 22 мая 1880 года Императрица Мария Александровна умерла. Ангел смерти так тихо пролетел, что даже сиделки не могли с точностью указать минуту ее кончины. За несколько времени до кончины Императрица выразила свою мечту умереть в тишине и одиночестве, без душераздирающих сцен прощания с родными и близкими. «Не люблю я этих пикников возле смертного одра», — заключила она. Казалось, что Господь услыхал и исполнил ее последнюю волю.

Весть о кончине Царицы быстро облетела столицу, и в Зимний Дворец спешили родственники и близкие. У двери опочивальни скопилась большая толпа. Первым должен был войти Государь, но он был в Царском Селе со своей «Катрин», все ждали его. В 10 часов утра Александр II прибыл и молча прошел к покойной. Двери затворились. Стояла напряженная тишина, и время как будто остановилась. Самодержец вышел с красными от слез глазами.

Затем наступил черед детей, членов Династии, приближенных. Почти все плакали. Столько искренних слез любви и сожаления Зимний Дворец, наверное, никогда не видел. Большинство прощалось не с Царицей, а с добрым, сердечным человеком, прожившим праведную жизнь и ушедшим в мир иной тихо и незаметно. Когда провели вскрытие, то выяснилось, что одного легкого у Марии Александровны уже не существовало, а от второго осталось меньше половины, и было чудом, что в таком состоянии она так долго жила.

Был объявлен национальный траур, начались печальные церемонии, продолжавшиеся больше недели. Два раза в день у белого гроба, покрытого национальными флагами России, служились панихиды: сначала в церкви Зимнего Дворца, а затем в соборе Петропавловской крепости. На них непременно присутствовал Царь, и нельзя было не заметить, что поведение Монаха в этот период было безукоризненным. Свой последний долг усопшей жене и матери его детей отдавал как истинный христианин, как верный муж, глубоко опечаленный тяжелым несчастьем. Затем в присутствии Императорской Фамилии и самых близких придворных состоялось погребение.

После похорон Царская Фамилия переехала в Царское, но в середине июля семья Цесаревича, неожиданно для многих, отбыла на известный водолечебный и климатический курорт на западной окраине Российской империи Гапсаль (современный город в Эстонии Хаапсалу). Этот отъезд был неприятен Александру II, который имел резкий разговор с Наследником, но тот объяснил, что Минни неважно себя чувствует, ей нужен отдых и морские купания. Скрепя сердце, Царь уступил.

Дочь Императора Мария, герцогиня Эдинбургская, недоумевала: «Как старший брат мог оставить Папа в такую минуту». У нее у самой уже давно была семья и дети, но в этот момент она решила уделять все свое внимание, все свои заботы исключительно отцу. Позднее она признается одной из близких фрейлин, что ее тогда обуревало наивное желание сблизить отца с семьей и отвратить от общения «с той, другой». Это была лишь иллюзия, и герцогиня очень скоро в том убедилась.

В Гапсале, в маленькой вилле на берегу Балтийского моря, Цесаревич с Цесаревной и их дети вели тихий и спокойный образ жизни. Кругом были сосны, море, зеленые острова на горизонте. Всей семьей много гуляли, читали различные книги, несколько раз ходили слушать музыку в курзале. Минни много купалась и почти каждый день рисовала свои любимые морские пейзажи.

Спокойствия же на душе не было. Оставаясь вдвоем, они много говорили, теперь уже без утаек и недомолвок. Александр еще в Царском передал свой разговор с отцом, повергший Наследника в состояние ужаса. Тогда «дорогой Папа» сообщил сыну, что принял решение, «выждав положенный срок», жениться на княжне Долгорукой, «которой он многим обязан» и перед которой как мужчина «имеет обязательства». Сын буквально онемел и ничего внятного ответить не мог. Даже не попытался отговорить отца от невероятного шага.

Уже покинув Петербург, Александр иногда сожалел, что не высказал своего возмущения и не попытался что-то предпринять. Но что можно было сделать? Папа ведь все равно бы его не послушал, и все закончилось бы лишь ненужными пререканиями. Минни же была настроена более решительно, но и она понимала, что их слова вряд ли что-нибудь смогли бы изменить. Они никому ничего не сказали, но сделали то, что считали нужным сделать: удалились, предоставив событиям идти своим чередом. Если бы на то была их воля, то уже бы и не вернулись в столицу, предвидя, что грядущее будет безрадостным, сулит им одни лишь неприятности. Они не ошиблись в своих предчувствиях.

Tags: Екатерина, викторианская эпоха
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments