obvaldefoltovi4 (obvaldefoltovi4) wrote,
obvaldefoltovi4
obvaldefoltovi4

Category:

П. К. Кондзеровский. Приезды в Ставку Императрицы, Наследника и Великих Княжон

Почти через месяц после принятия Государем Императором Верховного Командования, в Ставку приехала Государыня Александра Федоровна с Наследником Цесаревичем и Августейшими дочерьми.
Государь Император, вся Свита и все старшие чины Штаба встречали Ее Величество на военной платформе. Императрица и вслед за ней все Великие Княжны обошли всех нас, выстроившихся, как всегда, по старшинству и поздоровались со всеми, подавая руку которую мы целовали. Впоследствии, когда эти приезды стали более часты, я не мог не обратить внимания на то, что при этом обходе, Великие Княжны всегда шли на одном и том же расстоянии одна от другой - именно таком, чтобы не надо было бы ни торопиться, ни ждать, чтобы поцеловать ручку следующей.
Мне уже приходилось видеть Императрицу очень близко, а именно на Романовских празднествах, когда в течение нескольких часов продолжался "безмен", который пришлось выдержать обеим Императрицам. Помню, что тогда мне бросилась в глаза разница в силах обеих: насколько Императрица Мария Федоровна, несмотря на свой возраст, легко переносила это мучение, одаряя каждого милой улыбкой, настолько молодая Государыня буквально изнемогала; ее лицо, бледное и покрывшееся красными пятнами, имело такой мученическим вид что нельзя было не пожалеть Ее Величества и не почувствовать себя невольным виновником лишней секунды ее мучения. Теперь Императрица выглядела гораздо лучше.
Августейших же дочерей и Наследника я видел так близко в первый раз. Все Великие Княжны произвели на меня впечатление олицетворенной доброты, чистоты и невинности; младшая, Анастасия Николаевна показалась мне более бойкой, чем остальные. Наследник сразу очаровал нас всех.
В первый свой приезд Государыня пробыла в Ставке, кажется, три дня. За эти три дня я три раза был приглашен к Высочайшему столу. Государыня и Великие Княжны, как и Государь, обходили всех присутствующих и здоровались со всеми; все время закуски они все стояли в стороне, разговаривая между собой, а иногда с кем-нибудь из лиц Свиты.
За столом все Великие Княжны сидели на стороне Государя, между ними сидели Великие Князья и старшие лица Свиты. Так как я сидел на противоположной стороне, то мог внимательно за всеми наблюдать и должен сказать, что искренно любовался ими.
Великие Князья Сергей Михайлович и Дмитрий Павлович были, по-видимому, в самых добрых и простых отношениях с ними, шутили и смеялись. Думаю, что для Великих Княжон приезды в Ставку были большим развлечением, особенно для двух младших, в глазах которых так и искрилось удовольствие.
Наследник тоже был, по-видимому, в полном восторге. Этот исключительно живой мальчик, производил прямо чарующее впечатление.
Всем известная болезнь Наследника заставляла меня всегда наблюдать за ним, насколько заметна была его хромота. Должен сказать, что иногда она была заметна больше, иногда же совсем нельзя было ее заметить.
Как-то в церкви, когда вся Царская семья стала на колени, я заметил, что Наследник становился собственно на одно колено, несколько вытягивая назад больную ногу, которая, по-видимому, не могла сгибаться как здоровая; но делал он это с помощью рук очень ловко и вставал совершенно свободно.
После завтрака, когда все переходили в зал, Государь, как всегда, обходил присутствующих, разговаривая с ними и прощаясь, а Императрица садилась в кресло у двери в кабинет и разговаривала с Великими Князьями; иногда, по поручению Ее Величества, один из Великих Князей подзывал к Императрице кого либо из присутствовавших, с которыми Государыня хотела говорить. Великие Княжны и Наследник стояли тут же-глядя на них, сразу было видно, что Наследник был их общий баловень, так они все были с ним добры и ласковы.
После завтрака, в 3 часа, вся Царская семья отправлялась в автомобилях на прогулку, затем Императрица с детьми возвращалась в свой поезд и к обеду вновь приезжала в Ставку. Довольно скоро после обеда Государыня уезжала в поезд.
Приезд в Ставку Царской Семьи был, конечно, большим событием как для самой Ставки, так и для всего города. Днепровский проспект, по которому Императрица проезжала с вокзала в Ставку, ко времени проезда наполнялся горожанами.
Между двумя и тремя часами, пока Царская Семья находилась в Ставке, очень много горожан направлялось мимо здания, занимавшегося моим Управлением, в городской сад, который примыкал к саду губернаторского дома: Княжны и Наследник часто подходили к окнам и таким образом проходящие имели возможность видеть их на близком расстоянии. В субботу и воскресенье, когда вся Царская семья ездила в церковь, по пути тоже собиралось масса народу; в церковь допускались только получившие разрешение, но в эти дни она была переполнена. Думаю, и даже уверен, что не одно простое любопытство заставляло всех стремиться "хоть одним глазком" взглянуть на Царскую Семью, - это были любовь и обожание верноподданных своего Царя и его Семьи.
Впоследствии, кроме церкви, чины Ставки, а также и жители Могилева получили возможность видеть Государя и всю Царскую Семью, - а именно в театре.
Как я упоминал, в Барановичах, в одном из бараков был устроен кинематограф для чинов Ставки. Спустя некоторое время по переезде нашем в Могилев, я решил, с разрешения Начальника Штаба, устроить то же самое и здесь.
Единственным подходящим для этого помещением был городской театр.
снимался наезжавшими в Могилев труппами, но оказалось вполне возможным, за небольшую плату, предоставить его нам для кинематографа по воскресеньям днем и раз в неделю вечером. В театре были сделаны все необходимые приспособления.
По воскресеньям днем я предполагал показывать в присутствии Его Величества только фильмы с фронтов и фильмы поездок Государя на фронт и в разные места России. По вечерам же обычные пьесы вообще для чинов Штаба Ставки. Предварительно пришлось переговорить с дворцовым Комендантом, генералом Воейковым, который доложил Государю и получил Высочайшее одобрение. Потом пришлось заняться распределением мест. В середине театра, в бельэтаже, была ложа губернатора, которая, естественно, должна была быть Царской. Направо и налево от нее шли обыкновенные ложи на 5-6 человек каждая. Такие же ложи были и в 1-ом ярусе. Все эти ложи были мною распределены: одна для Начальника Штаба и Генерал-Квартирмейстера, другая для остальных старших генералов Штаба, две для лиц Свиты, две для иностранных представителей, одна для губернатора, остальные для различных Управлений Ставки. Все это надо было сделать безобидно, ибо в Могилев ко многим чинам Ставки приехали их семьи, которые, естественно, хотели иметь возможность бывать на спектаклях в Высочайшем присутствии.
Весь партер предоставлялся офицерам и чиновникам, а третий ярус - писарям и нижним чинам команд и частей гарнизона Ставки.
В фильмах недостатка не было: с одной стороны Севастопольский комитет, в лице стоявшего во глав кинематографического отделения капитана Левненко постоянно присылал нам безвозмездно фильмы, рисующие боевую жизнь армии и поездки Государя Императора, но также и всевозможные пьесы; с Другой стороны, представитель фирмы Патэ по-прежнему, тоже безвозмездно, поставлял и те и другие. Кроме того, в случае надобности, мы могли пользоваться фильмами имевшихся в Могилеве двух частных кинематографов.
Во избежание повторения случая, имевшего место в Барановичах, когда была поставлена совершенно неприличная пьеса, которую на половине пришлось прекратить, я, несмотря на то, что это отнимало у меня некоторое время, лично предварительно просматривал те пьесы, в полном соответствии которых не было уверенности.
Первое представление в Высочайшем присутствии прошло очень торжественно. Собрался буквально весь Штаб, а также и все семейства чинов Ставки.
Когда Государь вошел в театр в сопровождении лиц Свиты, оркестр Георгиевского батальона заиграл встречный марш и затем, когда Государь вошел в ложу, гимн. Все стояли, обратившись лицом к Царской ложе. Вскоре гимн был подхвачен всем театром и могучими раскатами гремел по всему театру, будучи повторен трижды. Государь Император, поклонившись на все стороны, сел, рядом с ним Великие Князья и Свита. Спектакль прошел вполне хорошо. Когда Государь увидел меня при отъезде, то поблагодарил.
Так прошло, кажется, два спектакля, затем к следующему воскресенью приехала Императрица с дочерьми и Наследником и пришлось устраивать первый спектакль при них.
Наслышавшись много о строгом воспитании Императрицей Августейших дочерей, я очень боялся, как бы не шокировать Императрицу чем-нибудь легкомысленным.
Надо сказать, что, кроме боевых картин и Царских путешествий, я еще ставил всегда небольшую пьесу, обыкновенно французскую, из написанных специально во время войны для поднятия патриотизма, и, кроме того, одну комическую. Просматривая все имевшиеся у нас комические пьесы, я нашел, что две из них очень глупые, третья же мне страшно понравилась: веселая, живая, прелестно разыгранная, но в ней так много целовалась парочка главных действующих лиц, что я, из опасения неудовольствия Императрицы, принужден был ее забраковать. Главная пьеса тоже была скучная, так что спектакль, как нарочно, был неудачный; мне это было ужасно неприятно, но, как ни хотелось, поставить для оживления легкомысленную пьесу я все же не решился.
В первом антракте во время спектакля Государь Император, выйдя из ложи в небольшой зал, позвал меня и попросил не показывать столь продолжительных картин из его поездок, ибо это все в общем одно и то же, да и смотреть все на себя уж слишком скучно. Надо бы что-нибудь поинтереснее, поживее. Тогда я доложил Его Величеству, что у меня есть очень хорошенькая и веселая пьеса, но я ее побоялся ставить в присутствии Великих Княжон, "так как уж очень много в ней целуются"... "Только целуются, больше ничего?" спросил Государь. "Ничего, кроме поцелуев, пьеса вполне чистенькая и очень хорошенькая". "Так ведь это же сама жизнь, Кондзеровский, что же тут дурного, пожалуйста ставьте пьесу". Сделав тотчас же распоряжение, чтобы в конце спектакля, без перерыва, была бы поставлена еще и эта пьеса "на закуску", я с интересом ждал произведенного ею впечатления. Раз поцелуи Государем не считались предосудительными, то я не сомневался в полном ее успехе, ибо пьеса была на редкость хорошая и интересная. Действительно, успех превзошел ожидание. Государь был очень доволен и, прощаясь и благодаря меня с милой улыбкой, сказал "великолепно!".
Государь Император всегда и впоследствии, каждый раз выходя из театра, непременно благодарил меня, причем прибавлял "превосходно!", "отлично!" или какое-нибудь другое слово.
Его Величество охотно посещал эти спектакли, но особенно любили их Великие Княжны и, главное, Наследник. Позже нам удалось получить от Патэ очень интересную, прекрасно поставленную детективную пьесу "Тайны Нью-Йорка", кажется в 20-ти эпизодах. Пьеса эта особенно подходила к вкусам мальчика его лет и Наследник ею страшно заинтересовался. Мы ставили сразу по два эпизода и получали фильмы обыкновенно накануне спектакля - в субботу. В Воскресенье за завтраком Наследник всегда атаковал меня расспросами: получили ли "Тайны Нью-Йорка", как называются эпизоды и т. п.
Я обыкновенно писал на меню завтрака название эпизодов и передавал Его Высочеству. Наследник сейчас же восторженно делился с сестрами, если они были в Ставке, или же с Его Величеством полученными сведениями. Однажды при этом на вопрос Государя, откуда он об этом узнал, Наследник ответил, указывая на меня: "он сказал", и тут же получил за такое выражение замечание от Его Величества.
Во время спектакля антракты делались обыкновенно между двумя эпизодами "Тайн Нью Йорка". Однажды (это было летом 1916 года), я взял в свою ложу мою дочь, которой было тогда 14 лет и которой страшно хотелось поближе увидеть Царскую Семью: моя ложа отделялась от Царской только ложей Начальника Штаба, между тем, как ложа, где обыкновенно сидели мои дети, была внизу и очень далеко от Царской.
В этот раз эпизод "Тайн Нью-Йорка" был особенно интересен.
Как только он окончился и дали свет, в мою ложу, из которой я не успел еще выйти, вбежал Наследник в полном восторге от пьесы, чтобы поделиться со мною впечатлениями. Увидев незнакомую ему девочку, он остановился, слегка смутился, но когда я сказал, что это моя дочь, Наследник приветливо протянул ей руку и сразу спросил, нравятся ли ей "Тайны Нью-Йорка"; получив утвердительный ответ и выразив мне свой полный восторг, Наследник выбежал из ложи. Нечего и говорить, что дочь моя долго была под впечатлением этого случая, счастлива и горда, что с нею поздоровался Наследник.
К большому огорчению Наследника, после представления большей половины пьесы, присылка дальнейших эпизодов прекратилась из-за затруднений в доставке морем через Архангельск. Только через большой промежуток времени и после многих хлопот, стали, наконец, ее вновь присылать, но Наследник уже не был в Ставке, так как он заболел и уехал в Царское Село; когда Его Высочество стал поправляться, я снарядил офицера с механиком, комнатным аппаратом и фильмами в Царское Село, где они показали последние четыре эпизода Наследнику и Великим Княжнам, чем доставили им огромное удовольствие и при этом были отлично приняты во дворце.
Государь Император от времени до времени уезжал из Ставки, то в Царское Село, то на фронт, объезжая части. Сначала Его Величество ездил один, а затем стал брать с собой и Наследника. Почти всю зиму 15-16 г., Наследник Цесаревич провел вместе с Государем, то в Ставке, то в поездках. Пасху 1916 года Его Величество встречал в Ставке. После заутрени во дворце было устроено розговенье. Иностранцы приглашены не были, поэтому я сидел налево от графа Фредерикса, который был крайне мил, но в течение ужина несколько раз начинал говорить одно и то же, забывая, что только что уже это сказал.
На второй день весь Штаб поздравлял Их Величества. Чины всех Управлений по очереди, по старшинству, один за другим, непрерывной вереницей подымались во дворец, христосовались с Его Величеством и целовали ручки Императрицы и Великих Княжон, а затем, через столовую и буфетную, по другой лестнице спускались.
Во время пребывания в Ставке, времяпрепровождение Его Величества было неизменно то же. Обязательно в 3 часа Государь выезжал на прогулку, стараясь по возможности разнообразить и менять направления. В начале мая ко мне приехала вся моя семья, вместе с сыном, который выписался из госпиталя и мог ходить на костылях. Я нанял для них небольшую дачу за городом, недалеко от вокзала. Дом был окружен садиком с чудным цветником. Кругом были большие фруктовые сады, которые в это время были в полном цвету. Красота была поразительная и как на жену, так и на детей, никогда ничего подобного не видавших, это произвело чарующее впечатление. К сожалению, у сына скоро после приезда рана воспалилась, он слег и пришлось ему делать операцию.
Государь Император, который не забывал спрашивать меня о состоянии здоровья моего сына, был в курсе его положения. Однажды, по время одной из прогулок, Его Величество проехал мимо дачи, занятой моей семьей и, вероятно обратив внимание на красивый сад, узнал, что это моя дача; при первой же встрече Государь рассказал мне, что видел мою дачу, которая ему очень понравилась.
Другой раз Государь во время прогулки встретил мою дочь, которая каталась верхом с офицером, заведовавшим нашим конным составом. Увидев меня после этого, Его Величество сказал мне, что видел мою дочь и спросил, разве я не боюсь отпускать ее кататься верхом. Я доложил, что вполне уверен в благоразумии и умении ездить офицера, ее сопровождающего, который не допустит с ее стороны какой либо опасной неосторожности (дочери моей шел всего 15-ый год).
Еще раз как-то я с семьей поехал в автомобиле, часов в пять, прокатиться в лес, поискать грибов; на пути мы встретили Его Величество, возвращавшегося с прогулки со своими спутниками. На другой же день Государь сказал мне, что видел меня с семьей, спросил про здоровье сына и велел ему его представить, когда он поправится.
К крайнему огорчению сына, нога его не поправлялась, образовывался нарыв, приходилось его резать, снова укладывать сына в постель и мучить его перевязками. Летом, приезжавший из Петербурга доктор Вреден сделал ему серьезную операцию по очищению раны с выскабливанием кости, дабы прекратить в будущем нагноения. Сын лежал долго в лазарете Красного Креста в Могилеве, но это не помогло и через некоторое время после заживления раны, опять произошло внутреннее нагноение и пришлось вновь резать. В общем, со времени своего ранения, сын перенес 10 операций, из коих несколько очень серьезных.
В результате, к осени, решили не давать закрываться ране, а держать ее открытой, делая постоянно перевязки; через день или через два наши два доктора приезжали к нам (к зиме я нанял квартиру на Днепровском проспекте) и делали перевязку, после чего жена угощала их чаем и чем только могла повкуснее. Так продолжалось всю зиму, но временами сын чувствовал себя лучше. Такой период временного улучшения имел место в декабре, и мы решили, что он может принять участие в ужине, устраиваемом бывшими пажами в День Пажеского праздника.
В этот день сын был приглашен к обеду во дворец и в полном смысле слова, обласкан Его Величеством.
Приглашены к Царскому столу в этот день были только бывшие пажи, так что я, к сожалению, лично не мог видеть приема моего сына Государем, но, судя по тому впечатлению, которое произвело на моего сына обращение Его Величества, оно было действительно чарующим.
Нет ничего удивительного в том, что такая молодёжь обожала своего Монарха и потом безбоязненно умирала под расстрелом большевиков с именем Государя на устах. О таких случаях я слышал - они имели место в Пятигорске, где происходили массовые расстрелы офицеров осенью 1918 года.
Надо сказать, что вообще все, кто лично близко видел Его Величество, даже те, которые хотели бы сказать что-нибудь скверное о Государе, не могут отрицать, что он был исключительно обворожителен в обращении и буквально пленял все сердца.
Простота обращения, доброта, сквозившая в красивых, ласковых глазах Государя, внимание, даже в мелочах, все это создавало чарующее впечатление. Я нарочно привел несколько случаев, имевших место со мною, чтобы показать, сколько внимания Государь проявлял к окружавшим его лицам. При этом надо сказать, что Государь Император совсем не знал меня до своего первого приезда в Ставку, ибо видел меня раньше только мимолетно при двух моих представлениях Его Величеству в Царском Селе.
Следовательно, такое отношение Его Величества было обычным со всеми - и, действительно, так это и было; доброта, ласка, внимание - это было в его манере, было врожденное.
Один только раз мне лично пришлось наблюдать иное отношение Государя Императора к одному человеку, а именно, к бывшему тогда Военным Министром, генералу Поливанову, незадолго до его увольнения от должности. Это было в Ставке же.
Военный министр приехал с докладом к Его Величеству, и приезд этот совпал с пребыванием в Ставке государыни Императрицы.
Я и Ронжин были приглашены к обеду; Поливанов тоже. За обедом он сидел на левой стороне стола, а я был почти напротив него.
Ни одного раза ни Государь, ни Императрица не обратили на него ни малейшего внимания. После обеда, как всегда, все стояли кругом залы; приглашенных было много; мы с Ронжиным стояли, как всегда, налево от двери из столовой, Поливанов стоял около рояля. Императрица села в кресло у двери в кабинет и сначала разговаривала с Великими Князьями, потом через Великого Князя Георгия Михайловича подозвала кого-то приезжего с фронта, не помню точно, кто это был, чуть ли не Маслов, бывший лейб-улан. Окончив с ним разговор, Императрица вновь обратилась к Георгию Михайловичу, и вдруг он подошел ко мне со словами, что меня просит Ее Величество.
Это было еще первый раз, что Императрица пожелала со мной говорить. Я страшно смутился и сначала даже плохо понимал, что мне говорила Государыня, но к счастью быстро овладел собой; Императрица очень милостиво говорила со мной по-русски.
После меня таким же порядком подозван был к Государыне и Ронжин, с которым она тоже очень милостиво говорила.
Тем временем Государь Император, как всегда, обходил всех. Я не уверен, что Государь прошел мимо Поливанова, но, во всяком случае, если и говорил с ним, то лишь два слова. Наоборот и со мной и с Ронжиным Его Величество говорил очень много.
Все это произвело на меня вполне определенное впечатление: генералу Поливанову была ясно выражена немилость Их Величеств. И действительно, вскоре после этого он был заменен на посту Военного Министра генералом Шуваевым, занимавшим при Ставке должность Походного Интенданта.
Мне никогда не приходилось присутствовать на докладах Его Величеству генерала Алексеева; на них присутствовал только Генерал-Квартирмейстер; поэтому я ничего не могу сказать о служебных отношениях, которые установились между Государем и Алексеевым. Что же касается отношения Государя к Алексееву во внеслужебной обстановке, то оно было исключительно хорошее. Его Величество называл его по имени и отчеству и всегда был к нему внимателен.
Мне казалось, что и генерал Алексеев платил Его Величеству тем же, но он со мною никогда не был откровенен и ни до, ни после революции не разговаривал со мною о Государе, так что истинного отношения его к Его Величеству я не знаю, а чего не знаю, о том предпочитаю и не говорить, дабы не впасть в ошибку своими догадками.
Один только раз, придя к генералу Алексееву с докладом, я застал его в страшно возбужденном состоянии, бегающим взад и вперед по его маленькому служебному кабинету. И тут он мне взволнованно сказал несколько слов о том, какое ужасное влияние имеет на Государя Императрица, как она этим портит Государю к как вредит всему. По поводу чего именно так волновался М. В. Алексеев, я так и не узнал. Случай этот был еще до его болезни.
Помню определенно, что у меня лично возникло какое-то нехорошее чувство против Императрицы, когда однажды вместе с нею в Ставку приехали Митрополит Питирим и вновь назначенный Обер-Прокурор Святейшего Синода Раев. Тогда уже много говорилось по поводу влияния Императрицы на дела государства, в частности по поводу Штюрмера и Раева, которых называли ее ставленниками, равно как и по поводу Митрополита Питирима, которого называли ставленником Распутина.
Перед этим приездом Императрицы пронесся даже слух, что в Ставку приедет и Распутин, но это оказалось вздором.
Но Питирим и Раев приехали. Митрополит служил в нашей церкви - мне не понравилась его служба, особенно по сравнению с тем, как чудно служил наш Протопресвитер, отец Георгий.
Какая то елейная, напускная патетичность службы Митрополита произвела на меня прямо отталкивающее впечатление, так что по окончании обедни, я сказал стоявшему рядом со мною А.И. Русину: "ну, я прикладываться к Питириму не пойду".
Однако, волей неволей, приложиться к его руке пришлось, хотя и не в церкви, a во дворце, перед завт раком: когда я вошел в зал, он стоял посреди комнаты, и все входящие подходили под его благоговение, - не сделать того же было бы прямо неприлично.
Вблизи он на меня произвел такое же неблагоприятное впечатление, что и в церкви: напускная набожность, неискренность.
Что же касается Раева, то это был уж прямо какой то "шут гороховый", как про него выразился А. И. Русин. Какой то масляный, молодящийся старик в парике и вместе с тем генерал из чиновников, желающий быть настоящим Его Превосходительством - вот впечатление, которое он на меня произвел, притом самое отталкивающее.
Насколько помню, тогда же с Императрицей приехала Вырубова.
Она тоже произвела на меня прескверное впечатление: она хотела что-то из себя изобразить, играть какую-то роль. В саду она хотела непременно сфотографировать Наследника, но кончилось это тем, что она на своих костылях запуталась в траве и упала на землю. Вообще этот приезд Императрицы, в связи с сопровождавшими ее лицами, произвел на меня тягостное впечатление.
Обычно же я всегда радовался приезду Государыни, ибо она приезжала всегда с Великими Княжнами, которые меня каждый раз все больше и больше очаровывали. На одном завтраке мне пришлось сидеть рядом с Великой Княжной Анастасией Николаевной; она, всегда очень бойкая, видимо была несколько смущена, что рядом сидит почти незнакомый генерал, отвечала на мои вопросы довольно короткими фразами и совсем смутилась, когда я предложил положить ей второго блюда (обносили с моей стороны), что, по-видимому, по придворному этикету, не полагается.
За этим же завтраком поблизости от меня сидел Великий Князь Борис Владимирович, который неза долго до этого был назначен Походным Атаманом. В руках у него был чудной работы тяжелый атаманский пернач, на котором изображены были гербы всех казачьих войск.
Великий Князь его с удовольствием всем показывал когда же сели за стол, то он отдал его лакею, который тут же принял от одной из Княжон зонтик и поставил вместе, в угол палатки, а после завтрака подал Великому Князю пернач*, а Великой Княжне - зонтик. Воздерживаюсь от комментариев.
* Пернач (пернат) — холодное оружие ударно-дробящего действия. Представляет собой разновидность булавы, к головке которой приварено несколько (до двух десятков) металлических пластин (перьев). Большое распространение получила разновидность одноручного пернача с шестью перьями, называемая шестопёром.
Мне только один этот раз пришлось сидеть рядом с одной из Великих Княжон - обычно мое место было против них, а Великие Княжны сидели между Великими Князьями и болтали с ними. Я ими искренно любовался, такие они все были чистые, светлые. Две младшие были, как еще девочки, более живые, непринужденные, в глазах их так и сверкали искорки удовольствия, когда Великие Князья с ними шутили, подтрунивали над ними.
Раза три-четыре за все время две старшие Княжны обращались ко мне с просьбами. Делалось это так: обычно перед завтраком, когда мы закусывали, ко мне подходил Гофмаршал Долгорукий и говорил, что такая-то Великая Княжна меня просит. Императрица с дочерьми стояла во время закуски в стороне у окна; Великая Княжна отделялась от группы и шла ко мне навстречу, причем обычно передавала маленькую записку, на которой была изложена просьба, большей частью о переводе какого-нибудь офицера из одного полка в другой и т.п.
Эти просьбы Великие Княжны делали всегда с ведома Государя, который, видимо, разрешал им обратиться ко мне, ибо каждый раз потом Государь спрашивал меня, обращалась ли ко мне такая-то Великая Княжна и можно ли исполнить ее просьбу. Если же бывали какие-либо просьбы Императрицы или Государыни Марии Федоровны, то Государь передавал их сам и обыкновенно прибавлял: "Это просьба Матушки мне бы хотелось, чтобы она была исполнена".
В этих случаях Государь просил меня задержаться после обеда или завтрака, я входил в кабинет, Государь передавал мне содержание просьбы. Не помню теперь точно содержание всех этих просьб, но помню одну: чтобы по освобождении должности командира 5-го Гусарского Александрийского Е. И. В. Императрицы Александры Федоровны полка на нее был бы назначен полковник этого же полка Скуратов. Очевидно Государь передавал желание Августейшего Шефа - Императрицы.
О таких "просьбах" Государя я докладывал Начальнику Штаба, а затем телеграммами сообщал на соответствующий фронт и в Главный Штаб, что Его Величество выразил такое то желание. В частности же назначение Скуратова так и не состоялось, ибо должность командира полка долго не освобождалась, а потом настала революция.
Смело могу сказать, что ни одного раза мне не было передано таким путем ни одной незаконной просьбы, ни разу не было никакого намека на произвол; эти Царские пожелания не шли далее назначения того или другого лица командиром того или иного полка, шефом которого состоял кто-либо из близких Государю особ Императорской Фамилии.
Кроме того раза, о котором я упоминал, был еще другой случай, когда Императрица пожелала со мной говорить. Это было в саду, после завтрака; Государыня сама подошла ко мне и со мной разговаривала; факт этот я очень хорошо помню, но я не могу вспомнить, о чем говорила Ее Величество.
Должен сознаться, что я как-то побаивался Императрицы и не питал к ней той преданной любви и, могу сказать, того обожания, которое у меня было как к Государю, так и к Наследнику и к Великим Княжнам.
Tags: Алексей, Аликс-курорт, Ольга, ТрансибНики
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments