Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Читателям и гостям

журнал веду для себя, фактически это хранилище всего, что вижу интересного за день.

99.99% статей моего блога скрыты, видны лишь Друзьям.
чтобы их просмотреть - надо добавиться в Друзья.

это сделано не для каких-то статитистических показателей, а чтобы случайно найдя мои статьи в интернете (темы иногда злободневные, или еще по какой причине), не набегали неадекваты (были печальные прецеденты) и не гадили в комментариях всякой ерундой.

Карл и Елизавета Гессенские



ru-royalty.livejournal.com

Карл и Елизавета Гессенские




Карл и Елизавета Гессенские с детьми, невесткой и внучкой Викторией

О британских бабушке и дедушке последней русской Императрицы Александры Федоровны известно немало, а вот ее Гессен-Дармштатские бабушка и дедушка всегда оставались немного в тени британских. Какими же были принц Карл Гессен-Дармштадтский и его супруга Елизавета, урожденная Прусская принцесса?

Итак, принц Карл был вторым сыном Великого герцога Людвига II Гессен-Дармштадтского и принцессы Вильгельмины Баденской, то есть приходился родным племянником русской Императрице Елизавете Алексеевне. Воспитывался он вместе со старшим братом, наследным герцогом Людвигом.

"Дядя Людвиг и мой дед воспитывались в большой строгости. Если в детстве они отказывались есть шпинат, и он оставался нетронутым за обедом, его подавали на ужин холодным, и если что-то оставалось после ужина, это появлялось на следующий день за завтраком. Чтобы попасть в их покои ночью, нужно было идти без сопровождения по длинному неосвещенному коридору, испытывая страх, что в любой момент на них может вылететь ручной ворон"- писала о детстве Карла Гессенского его внучка Виктория Баттенбергская.

В 1820-м году в семье Великого герцога разразился настоящий скандал. Великая герцогиня Вильгельмина (урожденная принцесса Баденская) ушла от супруга и приобрела имение Хайлигенберг, где жила с камергером бароном Августом фон Сенарклен де Гранси. Детей, появившихся у Великой Герцогини от связи с де Гранси - Александра и Марию, Великий герцог Людвиг II признавать не очень-то хотел, но пришлось - надавили влиятельные родственники супруги - в особенности русская Императрица. Пришлось подчиниться. На детях этот скандал, впрочем, никак не отразился - принцесса Мария, которая впоследствии выйдет замуж за русского Цесаревича Александра (будущего Александра II) будет писать братьям Карлу и Людвигу очень трогательные письма из Петербурга и часто приезжать в гости в родной Дармштадт.

Принцесса Елизавета Прусская

В 1836 году Карл женился на принцессе Елизавете Прусской, дочери Вильгельма Прусского и Марии-Анны Гессен-Гомбургской. Елизавета Прусская приходилась кузиной русской Императрице Александре Федоровне, супруге Императора Николая I. Брак Елизаветы и Карло оказался счастливым. Их внучка Виктория Баттенбергская вспоминала:

"У моего деда, принца Карла было хрупкое здоровье, он всю жизнь страдал от бронхита и частых мигреней. Я знала его уже инвалидом, когда бабушка преданно заботилась о нем. Они были очень преданной парой. Дедушка, мягкий по натуре человек, вел уединенный образ жизни и был очень старомоден в своих привычках. Это был красивый мужчина с гладко выбритым лицом, обрамленным бакенбардами. Он носил высокие галстуки, жилетки и сюртук, а в зимние холода на улице всегда надевал поверх рта черный шелковый «респиратор».


У него была страсть собирать всякую ерунду. В его гардеробной находился шкаф, заполненный всевозможными коллекциями: в одном ящике лежали печати, отрезанные от конвертов (в старые времена письма запечатывались), когда собиралось достаточно печатей, их переплавляли для получения сургуча. В другом ящике лежали почтовые марки, мне рассказывали, что миссионеры использовали их в Китае - китайцы любили клеить их на стены. В следующем ящике лежали старые пробки от винных бутылок и серебристые конфетные обертки. Было там и несколько маленьких бонбоньерок с панировочными сухарями, которыми он кормил золотых рыбок в садовом пруду. Находясь в своем маленьком домике в Розенхёэ, дедушка после обеда любил прогуливаться по аллее, посасывая карамель, цветную бумажную обертку которой всегда засовывал в одно и то же дупло в старом дереве. Он любил птиц, и в его комнате было несколько клеток с экзотическими птицами. Зимними вечерами он и бабушка любили сидеть за круглым столом под Мадонной Гольбейна. Дедушка вырезал картинки для альбомов(для меня было большой честью помогать ему), а бабушка вязала или читала вслух. Дедушка был очень добр к нам, девочкам, и мы его любили... К Бабушке или Гроссмама, мы всегда относились немного настороженно так как она боялась, что мы будем вести себя слишком шумно и тревожить дедушку. Я смогла оценить ее только когда стала старше, после смерти мама. Бабушка очень хорошо к нам относилась и мы часто виделись, но она никогда не позволяла себе вмешиваться в наше воспитание, которым занималась только мама. Бабушка была еще более застенчивой, чем дед, очень сдержанной и глубоко религиозной.

Карл и Елизавета Гессенские


Старомодная в своих взглядах, она терпимо относилась к идеям молодежи. Я помню, как она с добродушной улыбкой слушала мою лекцию о самоуправлении в Ирландии и преимуществах социализма, когда мне было около 16! Согласно современным представлениям, мои бабушка и дедушка были в очень плохом положении. Ее приданое как прусской принцессы составляло 3000 талеров - около 450 фунтов стерлингов, кроме того она получила обычный набор посуды из киновари.

Мадонна Гольбейна или Дармштадтская Мадонна, приданое Елизаветы Прусской

Рассказы бабушки о времени ее юности всегда были очень интересны. Она родилась в день битвы при Ватерлоо, и ее крестными стали фельдмаршал Блюхер и герцог Веллингтон. Принц Вильгельм Прусский, ее отец, прожил год в Париже времен Наполеона в качестве заложника. Он был крупным коллекционером картин, и прекрасную Мадонну кельнской школы и еще более известную Мадонну Гольбейна бабушка унаследовала от него и они по сей день являются драгоценными семейными реликвиями Гессенского дома. Она завещала мне крест, которым я всегда восхищалась, когда он лежал на ее письменном столе. Он представлял собой позолоченный внешний футляр с изумрудом в центре и словами из Библии, данными ей во время конфирмации. Внутри футляра был крест меньшего размера, подаренный бабушке на крестины. Этот крест был покрыт эмалью и украшен камнями, а впереди по центру находилась медаль в память о битве при Ватерлоо. На реверсе футляра, под крышкой, хранилась щепка от гроба Святой Елизаветы. Эту щепку я, к сожалению, потеряла, но когда Элла гостила у князя Сольмс-Браунфельс, в чьем распоряжении находилось платье святой, он подарил ей лоскуток этого платья, а Элла в свою очередь дала мне кусочек от него, чтобы я могла положить его в крест вместо щепки... Бабушка все еще ездила в экипаже с лакеем, сидящим на запятках. Это было опасно, так как старый кучер почти ослеп, и рядом с ним никого не было. Ее родные очень переживали по этому поводу, а она только смеялась: «Er wird schon gehen».

Не располагающие большим состоянием и не являющиеся правящими монархами Карл и Елизавета жили тихой и спокойной семейной жизнью. У них было четверо детей. Старший сын Людвиг наследовал своему дяде и стал после его смерти Великим герцогом Гессен-Дармштадтским. Он был женат на принцессе Алисе Великобританской и двум из его дочерей суждено было связать свои судьбы с Россией. Два младших брата Людвига заключили морганатические браки. Оба, судя по всему, были большими поклонниками театра, так как Генрих был женат сначала на Каролине Виллих, а затем на актрисе Эмилии Дорнберг, а Вильгельм был женат на Каролине Лихтенбергской, девушке из кордебалета. Виктория Баттенбергская писала: "поскольку он был начитанным человеком, под его влиянием она стала хорошо образованной женщиной".

Единственная дочь Карла и Елизаветы Анна стала второй супругой герцога Фридриха Франца Мекленбург-Шверинского, внука Великой княжны Елены Павловны. От первого брака с Августой Рейсс-Кестрицкой у Фридриха Франца было четверо детей. Его дочь от первого брака, принцесса Мария впоследствии стала Великой княгиней Марией Павловной-старшей, супругой Великого князя Владимира Александровича.

Принцесса Анна Гессенская


К сожалению, брак Анны и Фридриха Франца продлился всего год - Анна с детства обладала слабым здоровьем и скончалась от родильной горячки, родив дочь Анну Елизавету Августу или Аннхен, как ее называли в семье. Аннхен часто гостила в Дармштадте у бабушки и дедушки и всегда была предметом беспокойства, так как обладала очень хрупким здоровьем. "Это был очень хрупкий и нервный ребенок. Мы играли с ней, когда она ежегодно навещала дедушку и бабушку, но мы были намного крепче, чем она, и такими активными, что бабушка всегда запрещала нам вовлекать Аннхен в игры" - писала о кузине Аннхен Виктория Баттенбергская. Аннхен страдала болезнью легких и умерла в 17 лет.

Аннхен, принцесса Анна Мекленбург-Шверинская

Карл Гессенский умер в 1877 году, а вскоре после него скончался и его старший брат. Таким образом его сын Людвиг стал Великим Герцогом Гессен-Дармштадтским. Елизавета Гессен-Дармштадтская скончалась в 1885 году.



Константиновичи в начале войны

Сын Олег тяжело болел, но с появлением первых слухов о войне немедленно вернулся в полк. «По мобилизацией ному плану все, что нужно было делать для приведения полка в боевую готовность, было рассчитано по часам и минутам. Я был счастлив, что иду на войну… Мне сшили в полку солдатскую шинель, но погоны на шинелях мы носили в начале войны золотые», — писал Олег в полковом дневнике.

Братья Олег, Гавриил и Игорь Константинович еще 29 июля получили повестку явиться в Зимний дворец на молебен. Они вошли в Николаевский зал, который был полон в основном офицерами, следом за Николаем П. По окончании молебна Царь объявил о начале войны и вышел с Царицей на балкон. Огромная толпа людей, собравшихся на Дворцовой площади, опустилась на колени…

Из Зимнего дворца братья поехали в часовню Спасителя на Петербургской стороне, оттуда — в Петропавловскую крепость, чтобы помолиться у могил предков и попросить «помочь быть их достойными на поле брани». Они побывали и на Смоленском кладбище на могиле Ксении Блаженной. В семье Великого князя все чтили святую Ксению, неотъемлемую часть души Северной строгой столицы. Дома старший брат Иоанн предложил всем причаститься перед отъездом на фронт. В Павловской дворцовой церкви было пусто, служил архимандрит Сергий, и только какая-то простая женщина плакала и причитала в углу.

В субботу 2 августа Константин Константинович простился с последним из пятерых сыновей. Все ушли на войну. Иоанну было 28 лет, Гавриилу — 27, Константину — 24, Олегу — 22, Игорю — 20.

На войне как на войне. Грузились в эшелоны эскадроны, изучались карты местности, где предстояло действовать, ночи наполнялись грохотом колес орудий, глинистая почва превращалась в жижу, взрывались станции, железные дороги, тянулись из городов и городков испуганные жители… Молодые князья, августейшие Константиновичи, щегольские «личные» сапоги, негодные для бездорожья, сменили на простые, грубые, но добротные, сшитые в Экономическом обществе; белье носили по две-три недели, самолично резали кур для проголодавшихся людей, спали на земле, плакали над любимыми лошадьми, которые по три дня не ели овса, прыгали в день через сотню канав и пробегали версты и версты по вражеской земле.

Великому князю Дмитрию Константиновичу, их дяде, братья послали однажды телеграмму, в которой писали, что с благодарностью вспоминают о нем, о его советах и уроках: ведь два года подряд, живя в Павловске, они ежедневно ездили верхом в любую погоду под его надзором, и теперь ему обязаны тем, что еще не ранены и не убиты. Жестокая обыденность войны не лишала молодых людей наблюдательности. Они отмечали с горечью, какими грязными, некрасивыми выглядят русские пограничные города по сравнению с немецкими, где ухожены дороги, красивы дома и очень чисто в парках, садах, на улицах. Они хвалили немецкие порядок, культуру в быту и ругали русских за грязь и лень, но их сердце смягчалось, когда они видели, с каким уважением русский солдат относится к чужой религии, как степенно, тихо, снимая фуражку, входит он в чужой храм и крестится.

И это в то время, когда австрийцы, с их бытовой культурой, кощунственно надругались — растоптали ногами — Святые Дары в боснийской православной церкви.

«Но почему форма и содержание всегда входят в противоречие?» — спрашивал в письмах отца Гавриил… И он, оказываясь в захваченном немецком городе и наблюдая недружелюбие местных жителей, старался быть любезным, «чтобы оставить о нас, русских, хорошее впечатление». (Так объяснял он свое поведение.) А иногда перепуганному насмерть немецкому крестьянину объяснял, что его мать — урожденная немецкая принцесса, что его дядя — герцог Саксен-Альтенбургский и что германская кронпринцесса Цецилия приходится ему троюродной сестрой. «Мы, все люди — родственники, — говорил он по-немецки, — а почему-то убиваем друг друга». Крестьянин молчал.

Фронтовая судьба сталкивала братьев и разводила их. Встретился на фронтовых дорогах с Гавриилом Иоанн, пересеклись их пути с князем Костей Багратионом, мужем сестры Татьяны, Игорь оказался в бою рядом с Олегом. И у каждого из них было свое «крещение». Гавриилу запомнился бой русской Гвардейской конницы под Каушеном. Это тогда командир 3-го эскадрона Конной гвардии барон Врангель — будущий главнокомандующий Добровольческой белой армией — во главе своего эскадрона атаковал немецкую батарею. И в рядах русских весело говорилось: «Конная гвардия, как всегда, побеждает». Но к концу дня в наступивших сумерках пополз слух о гибели Врангеля. После боя собравшиеся у палаток офицеры хвалили храброго Врангеля и сожалели о его смерти. И вдруг в подсвеченной взрывами темноте возник всадник на коне. Он казался огромным из-за теней и шевеления высокого кустарника. То был живой и невредимый Врангель.

Все сочли это чудом, игрой воинственных сил.

Чудом, спасшим жизнь Игорю и Гавриилу, стала память о Суворове. Эскадрон подходил к лесу, где по русским разведданным неприятеля не было. И вдруг раздался шквальный огонь. Наши гусары остановились, спешились, рассыпались в цепь, начали отступать. И тогда князь Игорь, вспомнив, как подбадривал солдат Суворов, стал кричать: «Заманивай! Заманивай!» — а за ним еще громче Гавриил. И это подействовало. Гусары двинулись вперед и скоро нашли свежие окопы, брошенные врагом, отступившим к Тапиау.

Игорю пришлось тонуть в Мазурских болотах. Эскадрон окружили немцы, оставалась одна дорога — через топь. Когда товарищи бросились выручать князя, над топью видны были лишь голова и руки. Игорь, забыв о себе, крестил уходящую в болото с отчаянным взглядом свою любимую рыжую лошадь.

На короткую побывку приехал к отцу и матери юный князь Константин. О нем с восхищением говорили в Петербурге, что он спас полковое знамя и был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Восьмилетняя Верочка бегала следом за братом и крестным отцом и радостно повторяла: «У Кости — Георгий!»

Гавриил был приглашен к высочайшему обеду в царском поезде. Николай II принял его в отделении своего вагона, служившем ему кабинетом. Он вручил Гавриилу георгиевский темляк и маленький Георгиевский крестик на эфес шашки, а также орден Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. «Этот орден, — писал в эмиграции Великий князь Гавриил, — и теперь со мной. Вручая мне орден, Государь сказал, что дает мне ордена, которые я заслужил. Как я был счастлив! И я поцеловал Государя в плечо» (так делали еще во времена Александра II).

Георгиевский крест засветится 29 сентября 1914 года и на груди князя Олега…

К.К. и Елизавета Федоровна (по Эдуард Говорушко - Элла Матонина)

Эллу Константин впервые увидел в Петергофе на Троицу в 1884 году. Подошел поезд. И рядом с Императрицей показалась нареченная невеста брата и друга Сергея. «Всех нас словно солнцем ослепило. Давно я не видывал подобной красоты. Она шла скромно, застенчиво, как сон, как мечта».

Мнение поэта К. Р. могло быть субъективным: от доброты сердца, от желания сделать приятное другу, от творческой фантазии, праздничного свадебного экстаза.

Но нет. Об этой пленительной женщине иначе не говорили.

«Мне вспоминается, как я обедал вместе с ней в Париже… около 1891 года. Я так и вижу ее, какой она тогда была: высокой, строгой, со светлыми глубокими и наивными глазами, с нежным ртом, мягкими чертами лица, прямым тонким носом… с чарующим ритмом походки и движений. В ее разговоре угадывался прелестный женский ум…» — это свидетельство оставил французский посол в России Морис Палеолог.

Европа называла только двух красавиц, и обе — Елизаветы: Елизавета Австрийская и Элла — Елизавета Федоровна.

Константин вспомнил, как он размышлял о внешности своей Лизы, будущей жены: «Елизавета хотя и не так красива, как старшая ее сестра, но гораздо милее и симпатичней и мне очень понравилась». Да! У Сергея все как-то ярче, блистательнее. И невеста была ослепительной. В день бракосочетания Сергея он поехал к нему утром и переживал чувства и волнения, которые испытывал в день своего венчания. Сергей одевался, и Константин благословил его образком с надписью: «Без Мене не можете творити ничего-же». Константин шел в церковь со старшей сестрой невесты. Элла была очень хороша в подвенечном уборе. Сергей был растроган.

Венчание состоялось в церкви Спаса Нерукотворного Зимнего дворца в Санкт-Петербурге по православному обряду, а в одной из гостиных дворца — и по протестантскому.

Константину тогда показалось, что Эллу взволновал православный обряд. И он по сей день с горечью вспоминал, как незадолго до их свадьбы его Лиза наотрез отказалась прикладываться к кресту и иконам. Он ее уговаривал, объяснял, что нельзя оскорблять чувства целого народа, не исполняя его требований и не почитая того, что ему свято и дорого. Она не соглашалась. Ему было больно. «И кому досталось такое испытание? — спрашивал он себя и отвечал: — Мне, который прежде уверял, что не женится на неправославной».

Он и сейчас вздохнул: жена так и не приняла православия. А Элла это сделала. И он угадал в тот день, в церкви Спаса Нерукотворного, что именно так она и поступит.

После свадьбы все они отправились в осеннее Ильинское, царское имение в 60 километрах от Москвы, которое Сергею завещала его мать, Императрица Мария Александровна. «Все веселы, довольны. Собираются устроить театр и мне с Ильей Александровичем дают роли. Мне так хорошо, на душе у меня тихо, безмятежно. После завтрака в 6 часов была репетиция. Потом мы с Сергеем вдвоем вышли погулять. Солнце садилось, освещая холодными румяными лучами оголенную осенью природу и золотя желтые верхушки деревьев. Мы разговорились. Он рассказывал мне про свою жену, восхищался ею, хвалил ее; он ежечасно благодарил Бога за свое счастье. И мне становилось радостно за него…» — записал Константин.

Он не завидовал Сергею. «К чему завидовать: лучше радоваться радости ближнего», — размышлял Константин, наблюдая за Эллой и своей женой. Они сошлись, подружились, много времени проводили вместе. Но, что скрывать, он не мог отвести глаз от Эллы, возможно, как поэт, который всегда неравнодушен к красоте.

В его дневнике встречаются записи:

«Здесь я часто бываю один. Мне Элла тоже очень, очень нравится. Она так женственна; я не налюбуюсь ее красотой. Глаза ее удивительно красиво очерчены и глядят так спокойно и мягко. В ней, несмотря на всю ее кротость и застенчивость, чувствуется некоторая самоуверенность, сознание своей силы. Мы начинаем, кажется, с ней сближаться, она теперь менее со мной стесняется».

«Элла мне все более и более нравится; я любуюсь ею. Под такой прекрасной наружностью непременно должна быть такая же прекрасная душа. Она со мной еще менее стесняется».

… В Ильинском Константин бывал часто. Думал о нем благодарно: среди привольной природы можно вздохнуть свободно. Не обернулось ли подмосковное Ильинское подмосковным Осташевом? Кто знает, как рождаются наши желания…

С Константином случилась обычная для него история. Глядя на Эллу, он снова задумается о гармонии. Фет говорил, что она есть в поэзии и музыке. А в жизни? Мы жаждем ее, мы ищем ее и разводим руками. Вот дивная женщина той редкой красоты, с которой непременно должна гармонировать прекрасная душа. Но так ли это? Форма, восхищенная собственными совершенствами, бывает столь заносчива, что не замечает, чем ее наполняют. Тем более эта уверенность и сознание силы, проглядывающие в Элле, похожей на кроткого ангела, что они значат? Константин совсем измучился: ну никак нельзя прийти к равновесию, не споткнувшись о противопоставление! Наверное, каждое существо — всего лишь оттенок звука в общей гармонии! Как обычно, принесли облегчение стихи. Как только измученность перелилась в строки, стала открытой, чтобы иметь отношение к каждому «я», — пришло благодатное успокоение.

Я на тебя гляжу, любуюсь ежечасно:
Ты так невыразимо хороша!
О, верно, под такой наружностью прекрасной
Такая же прекрасная душа!
Какой-то кротости и грусти сокровенной
В твоих глазах таится глубина;
Как ангел, ты тиха, чиста и совершенна;
Как женщина, стыдлива и нежна.
Пусть на земле ничто средь зол и скорби многой
Твою не запятнает чистоту,
И всякий, увидав тебя, прославит Бога,
Создавшего такую красоту.
(«Великой княгине Елизавете Федоровне», село Ильинское, 24 сентября 1884)

По Царской дороге до наших дней будут шуметь деревья аллеи, ведущей в Ильинское, стоять храм и бежать тропинка с холма к реке Москве…

* * *

Жизнь Сергея и Константина сложилась по-разному. У Константина всё громче становилось в доме; елки, игрушки, коляски, няни, пеленки, крестины, детские праздники, именины и дни рождения — росли дети. У Сергея и Эллы — обязанности общественные, духовные, государственные. Сергей жил по уставам Церкви, строго соблюдал посты, посещал богослужения, ездил в монастыри. Элла везде следовала за мужем. Она вслушивалась и всматривалась в происходящее в православных храмах, где чувствовала себя иначе, нежели в протестантской кирхе.

Александр III поручил Сергею быть его представителем на освящении храма Святой Марии Магдалины в Гефсимании. Храм был построен на Святой земле в память их матери, Императрицы Марии Александровны. Сергей Александрович уже бывал на Святой земле. Тогда он участвовал в основании Православного Палестинского общества и стал его председателем. Это общество собирало средства для паломников в Святую землю, для помощи Русской миссии в Палестине, для расширения миссионерской работы, для приобретения земель и памятников, связанных с жизнью Христа.

Великий князь Сергей Александрович и Элла прибыли в Палестину в октябре 1888 года. Пятиглавый храм с золотыми куполами, построенный в Гефсиманском саду у подножия Елеонской горы, и до сего дня является одним из красивейших храмов Иерусалима. На вершине Елеонской горы высилась огромная колокольня, прозванная «русской свечой». Увидев эту красоту, Элла сказала: «Как я хотела бы быть похороненной здесь». Ни она, ни окружающие ее не предполагали, что это ее желание исполнится.

После посещения Святой земли Элла твердо решила перейти в православие. От этого шага ее удерживал страх причинить боль своим родным, и прежде всего отцу. Она написала отцу письмо о своем решении принять православную веру. Письмо стоит привести полностью, чтобы стало понятно, какой путь прошла Елизавета Федоровна:

«… А теперь, дорогой Папá, я хочу что-то сказать Вам и умоляю Вас дать Ваше благословение.

Вы должны были заметить, какое глубокое благоговение я питаю к здешней религии с тех пор, как Вы были здесь в последний раз, более полутора лет назад. Я все время думала, и читала, и молила Бога указать мне правильный путь, и пришла к заключению, что только в этой религии я могу найти всю настоящую и сильную веру в Бога, которую человек должен иметь, чтобы быть хорошим христианином. Это было бы грехом оставаться так, как я теперь, — принадлежать к одной церкви по форме и для внешнего мира, а внутри себя молиться и верить так, как и мой муж. Вы не можете себе представить, каким он был добрым: никогда не старался принудить меня никакими средствами, предоставлял все это совершенно одной моей совести. Он знает, какой это серьезный шаг и что надо было быть совершенно уверенной. Прежде мучило меня то, что этим я причиняю Вам боль. Но Вы, разве Вы не поймете, мой дорогой Папá?

Вы знаете меня так хорошо. Вы должны видеть, что я решилась на этот шаг только по глубокой вере и что я чувствую, что перед Богом должна предстать с чистым и верующим сердцем. Как было бы просто — оставаться так, как теперь, но тогда как лицемерно, как фальшиво это было бы, и как я могу лгать всем, притворяясь, что я протестантка во всех внешних обрядах, когда моя душа принадлежит полностью религии Православной. Я думала и думала глубоко обо всем этом, находясь в этой стране уже более шести лет и зная, что религия „найдена“. Я так сильно желаю на Пасху причаститься Святых Тайн вместе с моим мужем. Возможно, что это покажется внезапным, но я думала об этом уже так долго, и теперь, наконец, я не могу откладывать этого. Моя совесть мне этого не позволяет. Прошу, прошу по получении этих строк простить Вашу дочь, если она Вам доставит боль. Но разве вера в Бога и вероисповедание не являются одним из главных утешений этого мира? Пожалуйста, протелеграфируйте мне только одну строчку, когда Вы получите это письмо. Да благословит Вас Господь. Это будет такое утешение для меня, потому что я знаю, что будет много неприятных моментов, так как никто не поймет этого шага. Прошу только маленькое ласковое письмо».

Отец не послал дочери желаемой телеграммы с благословением, а написал ответное письмо, в котором говорил, что решение ее приносит ему боль и страдания и что он не может дать благословения.

Тогда Елизавета Федоровна проявила мужество и, несмотря на моральные страдания, не поколебалась в решении перейти в православие. Вот отрывок из ее письма близким:

«… Моя совесть не позволяет мне продолжать в том же духе — это было бы грехом; я лгала все это время, оставаясь для всех в моей старой вере… Это было бы невозможным для меня продолжать жить так, как я раньше жила… Даже по-славянски я понимаю почти все, хотя никогда не учила этот язык. Библия есть и на славянском, и на русском языке, но на последнем легче читать… Говорят, что внешний блеск церкви очаровал меня. Ничто внешнее не привлекает меня, и не богослужение — но основа веры. Внешнее только напоминает мне о внутреннем… Я перехожу из чистого убеждения, чувствую, что это самая высокая религия и что я сделаю это с верой, с глубоким убеждением и уверенностью, что на это есть Божие благословение».

Весной было совершено таинство миропомазания Великой княгини Елизаветы Федоровны с оставлением ей прежнего имени, но уже в честь святой праведной Елизаветы — матери святого Иоанна Предтечи. Александр III благословил свою невестку драгоценной иконой Нерукотворного Спаса, (с которой Елизавета Федоровна не расставалась всю жизнь и с ней на груди приняла мученическую кончину). Теперь она могла сказать своему мужу словами Библии: «Твой народ стал моим народом. Твой Бог — моим Богом».

«Вчерашний день был знаменателен для нашего Дома: Элла присоединилась к Православию. Она сделала это не из каких-нибудь целей, а по твердому убеждению, после двухлетнего размышления. Трогательный обряд присоединения совершился у Сергея в его домовой церкви, рано утром», — записал 14 апреля 1891 года в дневнике Константин.

Элла с Сергеем решили проехать по Волге, посетить старинные русские города Ярославль, Ростов, Углич и помолиться в их храмах. Константину этот великий речной путь тоже был знаком: он показывал Волгу и ее города детям.

В 1891 году Высочайшим указом Императора Александра III Великий князь Сергей Александрович был назначен генерал-губернатором Москвы, а спустя время и командующим войсками Московского военного округа.

Константин знал, что его друг, царский сын, мечтал об этом высоком положении. Но думал о нем как о чем-то несбыточном и неосуществимом. И вот сбылось. Сергей упрашивал Константина занять его прежний пост командира Преображенского, первого гвардейского полка России, который оставлял для него, уезжая в Москву. Сергей искренне желал другу детства карьерных успехов, считая, что Константин «не преуспел». А Константин думал о том, что это Элла приносит счастье Сергею. Ее появление рядом с ним возвысило авторитет Сергея, улучшило мнение о нем.

* * *

Первого января 1905 года Великий князь Сергей Александрович ушел в отставку с поста генерал-губернатора Москвы, но продолжал командовать Московским военным округом, оставаясь опасным для революционеров, и был приговорен организацией эсеров к смерти. За ним охотились. Элле прислали письмо с предупреждением не ездить с мужем. Она продолжала это делать, боялась оставить Сергея одного. В это время они жили в Нескучном дворце, покинув губернаторский дом. Настал день, когда Элле пришлось своими руками собирать на носилки по частям тело Сергея…

Константин об этом ужасе прочитал на следующий день.

«4 февраля 1905 года в Москве, в то время, когда Великий князь Сергей Александрович проезжал в карете из Никольского дворца на Тверскую, на Сенатской площади, в расстоянии 65 шагов от Никольских ворот (Кремля. — Э. М., Э. Г.) неизвестный злоумышленник бросил в карету Его Высочества бомбу. Взрывом, происшедшим от разорвавшейся бомбы, Великий князь был убит на месте, а сидевшему на козлах кучеру Андрею Рудинкину были причинены многочисленные тяжкие телесные повреждения. Тело Великого князя оказалось обезображенным, причем голова, шея, верхняя часть груди с левым плечом и рукой были оторваны и совершенно разрушены, левая нога преломлена, с раздроблением бедра, от которого отделилась нижняя часть» — так писали газеты Российской империи.

Более узкий круг людей читал письмо Ивана Каляева, члена боевой организации партии социалистов-революционеров. Письмо было из тюрьмы товарищам:

«Против всех моих забот я остался 4 февраля жив. Я бросал на расстоянии четырех шагов, не более, с разбега, в упор, я был захвачен вихрем взрыва, видел, как разрывалась карета. После того, как облако рассеялось, я оказался у остатков задних колес. Помню, в меня пахнуло дымом и щепками прямо в лицо, сорвало шапку. Я не упал, только отвернул лицо. Потом увидел в шагах пяти от себя, ближе к воротам комья великокняжеской одежды и обнаженное тело… Шагах в десяти за каретой лежала моя шапка, я подошел, поднял ее и надел. Я огляделся. Вся поддевка моя была истыкана кусками дерева, висели клочья. И она вся обгорела, с лица обильно текла кровь, и я понял, что мне не уйти, хотя было несколько долгих мгновений, когда никого не было вокруг. Я пошел. В это время послышалось сзади: „Держи, держи…“»

А в 1909 году Савинков, который принимал участие в подготовке этого убийства, всё подробно живописал в «Воспоминаниях террориста». Он начал с того, что «был сильный мороз, подымалась вьюга, Каляев стоял в тени у крыльца Думы…».

Константин, наверное, живописного Савинкова не читал. Но какая разница! От любого из этих описаний стынет в жилах кровь.

Константин, приехав в Москву, одним из первых узнал, что Элла посетила находившегося в тюрьме Ивана Каляева.

«По поручению Эллы ее сестра Виктория сказала мне, что Элла ездила к убийце Сергея; она долго говорила с несчастным и дала ему образок. Накануне я слышал об этом посещении от генерал-адъютанта А. П. Игнатьева и, пользуясь отсутствием Эллы, ушедшей укладывать детей, сообщил Павлу, Марии, Виктории, что слышал. Им не было известно, что Элла была у убийцы, и они не верили этому, даже смеялись. И точно, такое мужество, такая высота души прямо невероятны. Она — святая», — записал К. Р.

Действительно, на третий день после смерти мужа Елизавета Федоровна поехала в тюрьму, где содержался убийца. Каляев сказал: «Я не хотел убивать вас, я видел его несколько раз в то время, когда имел бомбу наготове, но вы были с ним, и я не решился его тронуть». — «И вы не сообразили того, что вы убили меня вместе с ним?» — спросила она. Она сказала, что принесла ему прощение от Сергея Александровича, и просила убийцу покаяться. В руках она держала Евангелие и просила почитать его, но он отказался. Все же Элла оставила в камере Евангелие и маленькую иконку, надеясь на чудо. Элла даже просила Николая II помиловать Каляева. Но Царь ее прошение отклонил.

Посетила она еще одного человека. Чтобы увидеть его, она сняла траурное черное платье, надела голубое и поехала в госпиталь. На подушках и белых простынях, и сам совершенно белый, лежал Андрей Алексеевич Рудинкин, знаменитый кучер Великого князя Сергея Александровича. Глянув на Великую княгиню в голубом платье, он что-то прошептал. Элла уловила вопрос о муже. Она улыбнулась и ласково сказала: «Он направил меня к вам». Успокоенный ее словами, уверенный, что Сергей Александрович жив, Рудинкин скончался легко, без мучений в ту же ночь.

* * *
Отпевали Великого князя Сергея Александровича в храме Святителя Алексия в Чудовом монастыре. Заупокойную литургию совершил митрополит Московский и Коломенский Владимир в сослужении двух епископов и многочисленного духовенства. После отпевания дубовый гроб с серебряными государственными гербами по бокам перенесут в храм Святого Апостола Андрея Первозванного в этом же монастыре. Там прах Великого князя будет покоиться до сооружения специального храма-усыпальницы в честь преподобного Сергия Радонежского — Небесного покровителя Сергея Александровича. В этом храме он и будет погребен.

На погребении Сергея 4 июля 1906 года кроме Константина были Великие князья Алексей Александрович и Борис Владимирович. В Кремль, в Николаевский дворец, где Элла предложила остановиться, Константин приехал с Ольгой, Лизой, дочерью Татьяной и сыном Оли Христофором. Москва словно ощетинилась — всюду городовые с винтовками. У часовых в Кремле винтовки были заряжены, поэтому чести Великим князьям они не отдавали.

Элла повела всех в Андреевскую церковь Чудова монастыря к гробу Сергея, а потом во вновь построенную церковь преподобного Сергия Радонежского. «Она устроена под высоким, синим с золотыми и разноцветными звездами сводом, склон которого начинается немного выше старого, с красноватой каймой мраморного пола. Иконостас весь из чисто-белого мрамора исполнен по рисункам Павла Жуковского в византийском стиле… По стенам тянется кайма синего цвета по золоту, с белыми и малиновыми обрамленьями. В северной стене полукруглая выемка под пологим золотым мозаичным полусводом. Под ним приготовлена могила Сергею. А рядом Элла устроила место и для себя. Эта церковь бесподобно хороша, в ней таинственно-укромно. Освящение ее состоялось рано утром перед нашим приездом», — записал К. Р.

В этот день Константин Константинович водил сестру и всю семью, кроме Лизы, в Архангельский собор, в Грановитую палату, в Кремлевский дворец. Потом вызвал начальника Александровского училища, где собирался провести несколько дней для инспекции. Спросил о настроении юнкеров.

— Не тревожное, но повышенное. Можно ожидать брожения и нарушения дисциплины, — хмуро ответил тот.

Потом была всенощная. После нее подняли гроб с прахом Сергея и понесли к месту вечного упокоения — в склеп храма Преподобного Сергия Радонежского.

На месте убийства мужа — у Никольских ворот Кремля — Великая княгиня решила поставить памятник: на темно-зеленом Лабрадоре — высокий бронзовый крест со словами Спасителя, сказанными на Кресте: «Отче, отпусти им, не ведают бо, что творят». Этот памятник, выполненный по проекту В. М. Васнецова, был установлен в 1908 году.

* * *

Константин узнавал и не узнавал Эллу. Такая же красивая в своей печали, такая же женственная, но то осознание собственной силы, которое он едва уловил в ней когда-то в Ильинском, выступило вдруг на первый план.

С момента кончины Сергея она не снимала траур, держала строгий пост, много молилась. Ее спальня в Николаевском дворце стала напоминать монашескую келью. Вся роскошная мебель была вынесена, стены перекрашены в белый цвет, на них находились только иконы и картины духовного содержания. Ни на каких светских приемах она не появлялась. Бывала только в храме на венчаниях или крестинах родственников и друзей и сразу уходила домой. Теперь ее ничто не связывало со светской жизнью.

Она собрала все свои драгоценности, часть отдала в казну, часть — родственникам, а остальное решила употребить на постройку обители милосердия.

По природе психолог, Константин, наблюдая Эллу, понимал, что корни ее характера произрастают из детства. Внучка английской королевы Виктории, Гессен-Дармштадтская принцесса, Элла была воспитана в строгом и аскетическом английском духе. В ее доме жизнь детей проходила по строгому распорядку, установленному матерью: одежда и еда простые, старшие дочери выполняли домашнюю работу. Уже в России двадцатилетняя принцесса, когда ее хвалили, говорила: «Дома меня научили всему». Мать была очень внимательна и к наклонностям детей. Поощряла их дарования, в Элле развивала ее художественные таланты — любовь к живописи и музыке. Константин и Элла могли часами говорить на эти темы.

Многих удивляла природная щедрость отца Эллы — Великого герцога Гессен-Дармштадтского Людвига IV: он потратил большую часть своего состояния на благотворительные нужды, а дети с матерью постоянно навещали госпитали, приюты, дома для инвалидов, куда привозили большие букеты цветов, разносили по больничным палатам, ставили в вазы.

Однако детство Эллы закончилось быстро. Первое горе семьи случилось тогда, когда на глазах матери погиб трехлетний сын Фридрих, брат Эллы. Потом на семью обрушилась новая беда — эпидемия дифтерии. Заболели все, кроме Эллы. Умерли четырехлетняя сестра Мария и мать в возрасте тридцати пяти лет. Трагедия отца, забота о сестрах и брате — всё легло на плечи девятнадцатилетней принцессы. Она не жаловалась, рано уяснив ту истину, что жизнь человека на земле — это крестный путь. Элла хотела походить на Елизавету Тюрингенскую, родоначальницу Гессенского Дома, в честь которой ее назвали. Жившая в XIII веке Елизавета Тюрингенская отличалась самоотверженной любовью к людям, деятельным милосердием и после смерти была причислена католической церковью к лику святых. Такой хотелось быть Элле-Елизавете.

Кажется, только Константин поверил в искренность побуждений Великой княгини Елизаветы Федоровны и поддержал ее, когда она, оставив свет и распустив свой великокняжеский двор, занялась тем, к чему больше всего лежало ее сердце. В 1907 году Элла купила на свои деньги усадьбу в Москве на Ордынке для устройства обители сестер милосердия. Она сама писала и переделывала несколько раз устав этой обители, пока Святейший синод, наконец, дал свое согласие на ее создание. Помог своим Высочайшим указом Николай П.

И тем не менее многие и в Царской семье, и в петербургском обществе не понимали столь резкого поворота в жизни этой умной, одаренной красавицы, как не понимали и того, почему Элла вышла замуж за Великого князя Сергея Александровича. Его репутация, невозможность создать полноценную семью — все это вызывало толки и пересуды.

Сестра Эллы, Императрица Александра Федоровна, имеющая «семейное преимущество» — детей, любящего Ники, вдруг заметила, что Элла, как ей показалось, подчеркивает свою скромность и страстную религиозность. Несколько случайно брошенных Императрицей слов — и Эллу стали считать при дворе «ханжой, экзальтированной святошей, любящей покрасоваться».

Обе эти женщины обладали незаурядными характерами. Была в сестрах какая-то истовость в том, чему они отдавали свою душу. И Россия для этого являлась благодатной почвой. Только на первый взгляд казалось, что судьба их обрекла на разную жизненную дорогу. В сущности, они обе были движимы милосердием. Одна — к сыну, чья болезнь, гемофилия, разрывала ей сердце. Другая создавала дома призрения для сирот, инвалидов, тяжелобольных, детей Хитрова рынка… Но что-то в них не совпало.

«Это еще предстоит разгадать, — считал протопресвитер Георгий Шавельский, который писал в воспоминаниях: — … Немка по рождению, протестантка по прежней вере, доктор философии по образованию, Императрица Александра Феодоровна таила в своей душе природное влечение к истовому, в древнерусском духе, благочестию. Это настроение было как бы родовым настроением ее семьи. Ее сестра, Елизавета Феодоровна, отдала последние свои годы монашескому подвигу. Целодневно трудясь в своей обители (в Москве), ежедневно молясь в своей чудной церкви, она, кроме того, по воскресным дням предпринимала ночные путешествия пешком в Успенский собор к ранним богослужениям. Когда к ней приезжала погостить другая ее сестра, Ирина (жена Генриха Прусского), то и та ежедневно посещала наше богослужение, а по праздникам сопутствовала сестре в ее ночных путешествиях в Успенский собор.

Любимым занятием Великой княгини Эллы была иконопись. Прежде чем приступить к написанию той или иной иконы, она, как древние наши праведные иконописцы, уединялась надолго (до двух недель) в своей моленной, находившейся рядом с алтарем церкви, и там строгим постом, молитвою и благочестивыми размышлениями подготовляла себя к работе. Написанные ею иконы отличались не только тщательностью отделки, но и особой духовностью, одухотворенностью.

В своей обители Великая княгиня жила как истая подвижница, отрешившись от всякого царского великолепия: питалась скудно, одевалась до крайности скромно, во всем показывая пример нищеты и воздержания.

Религиозное настроение Императрицы по своей интенсивности не уступало настроению ее сестры. Императрица и по будням любила посещать церкви, являясь туда незаметно, как простая богомолка. По воскресным же и праздничным дням Государыня неизменно присутствовала на всенощных и литургиях в Феодоровском Государевом соборе. Там она становилась одна или с семьей на правом клиросе, или отдельно в своей, устроенной с правой стороны алтаря, моленной, где перед креслом Императрицы (болезнь ног заставляла ее часто присаживаться) стоял аналой с развернутыми богослужебными книгами, по которым она тщательно следила за богослужением. Фактически Императрица была ктитором этого храма, ибо весь храмовый распорядок, вся жизнь храма шли по ее указаниям, располагались по ее вкусам — без ее ведома ничего не делалось.

Императрица прекрасно изучила церковный устав, русскую церковную историю; особенное же удовлетворение ее мистическое чувство получало в русской церковной археологии. Несомненно, под настойчивым влиянием Императрицы за последние 20 лет в России в церковном зодчестве и церковной иконописи развилось особое тяготение к старине, дошедшее до рабского, иногда, на наш взгляд, неразумного подражания. Новые лучшие храмы, новые иконостасы начали сооружать все в древнерусском стиле XVI или XVII века. Примеры этому: Феодоровский Государев собор в Царском Селе; храм в память 300-летия царствования Дома Романовых в Петрограде; храм-памятник морякам, тоже в Петрограде; отчасти новый морской собор в Кронштадте.

В этом отношении особенного внимания заслуживает любимый царский Феодоровский собор в Царском Селе.

Собор этот — рабское, иногда грубое и беззастенчивое подражание старине. Например, лики святых на некоторых иконах поражают своей уродливостью, несомненно потому, что они списаны с плохих оригиналов XVI и XVII веков.

Для большего сходства со старинными, некоторые иконы написаны на старых, прогнивших досках. Каким-то анахронизмом для нашего времени кажутся огромные железные, в старину бывшие необходимыми вследствие несовершенства техники, болты, соединяющие своды собора. Да и вся иконопись, все убранство собора, не давшие места ни одному из произведений современных великих мастеров церковного искусства — Васнецова, Нестерова и др., — представляются каким-то диссонансом для нашего времени. Точно пророческим символом был этот собор — символом того, что „новое“, современное сметет все, что было достигнуто за последние века гением лучших ее сынов, трудами поколений, всей ее историей, и вернется к XVI или XVII веку.

Еще резче, пожалуй, бросается в глаза эта дань увлечения стариной в величественном Кронштадтском соборе, освященном 10 июля 1913 года в присутствии почти всей Императорской фамилии, почти полного состава членов Государственного Совета, Государственной Думы, всех министров и множества высших чинов. Там новое и старое перепутано. Осматривая этот собор, точно блуждаешь среди веков, то и дело натыкаясь на копии, по-видимому, самых плохих мастеров XVI–XVII веков. Но Император, и особенно Императрица, а за ними и покорные во всем, не исключая и вкусов, угодливые рабы, в коих не было недостатка, восхищались, восторгались, превознося старину и умаляя современное.

Для Императрицы старина была дорога в мистическом отношении: она уносила ее в даль веков, к тому уставному благочестию, к которому по природе тяготела ее душа.

Императрице подвизаться бы где-либо в строго сохранившем древний уклад жизни монастыре, а волею судеб она воссела на всероссийском царском троне…

Но мистицизм такого рода легко уходит дальше. Он не может обходиться без знамений и чудес, без пророков, блаженных юродивых, и так как чудеса со знамениями, истинно святых, блаженных и юродивых Господь посылает сравнительно редко, то ищущие того или другого часто за знамения и чудеса принимают или обыкновенные явления, или фокусы и плутни, а за пророков и юродивых — разных проходимцев и обманщиков, а иногда — просто больных или самообольщенных, обманывающих и себя, и других людей. И чем выше по положению человек, чем дальше он вследствие этого от жизни, чем больше, с другой стороны, внешние обстоятельства содействуют развитию в нем мистицизма, тем легче ему в своем мистическом экстазе поддаваться обману и шантажу.

Обстоятельства и окружающая атмосфера все больше и больше способствовали развитию в Императрице болезненного мистического настроения. Несчастья государственного масштаба и несчастья семейные, следуя одно за другим, беспрерывно били по ее больным нервам: Ходынская катастрофа; одна за другой войны (Китайская и Японская); революция 1905–1906 годов; долгожданное рождение наследника; его болезнь, то и дело обострявшаяся, ежеминутно грозившая катастрофой, и многое другое. Императрица все время жила под впечатлением страшной, угрожающей неизвестности, ища духовной поддержки, цепляясь за все из мира таинственного, что могло бы ее успокоить. Ожидалось явление Распутина…»

Он явился и стал частью Царской семьи. Элла умоляла сестру-Императрицу не доверяться ему и не ставить себя в зависимое положение от него. Говорила Великая княгиня об этом и самому Императору, но ее совет был отвергнут. Она сделала последнюю попытку и поехала в Царское Село, чтобы лично поговорить с Государем о положении в стране. Император не принял ее. Разговор о Распутине произошел между Императрицей и Великой княгиней и закончился печально. Императрица не захотела слушать сестру: «Мы знаем, что святых злословили и раньше». На это Великая княгиня Элла сказала: «Помни судьбу Людовика XVI». Расстались они холодно.

Константин тоже в несвойственной ему манере, полной неприятия, говорил, думал и писал о Григории Распутине. Здесь с Эллой он был совершенно един. Они здраво и провидчески судили о происходящем.

А 10 февраля 1909 года Элла сняла траурное платье, облачилась в одеяние крестовой сестры любви и милосердия и, собрав 17 сестер основанной ею Марфо-Мариинской обители, сказала: «Я оставляю блестящий мир, где я занимала блестящее положение, но вместе со всеми вами я восхожу в более великий мир — в мир бедных и сострадающих».

Константин Константинович с симпатией и пониманием описал ее на новом поприще: «… Впервые по посвящении в настоятельницы созданной ею общины появилась Элла, вся в белом, с апостольником, покрывающим голову и лоб, с белым платком поверх апостольника, с наперсным крестом и четками».

Деятельность Марфо-Мариинской обители — это тема другой книги. Нам же важно сказать, как часто, вопреки недоброжелательству многих при дворе и в свете, бывал у Елизаветы Федоровны Константин Константинович. Поддерживал, утешал, а главное — понимал ее. В дневнике записывал: «Был у Эллы. Она так естественна, она приняла меня ласково. От нее веет святостью без капли ханжества».

Чем же Элла могла отблагодарить Великого князя Константина Константиновича, самого близкого друга ее мужа, а теперь и ее?

Как и чем — решила судьба.

Последние месяцы своего заточения Великая княгиня провела на окраине Алапаевска. Среди заключенных находился юноша князь Владимир Палей, талантливый поэт, которому обещали будущее Пушкина. Он был сыном Великого князя Павла Александровича от второго, морганатического брака. Строгая в отношениях церковных и династических традиций, к тому же после смерти первой жены Павла воспитывавшая их детей, Элла не признала его вторую семью и свое неприятие перенесла на детей его новой семьи. Однажды жена Константина сказала: «Как хорошо, когда в Царской семье два поэта — К. Р. и Владимир Палей». — «Палей не принадлежит к Царской семье», — ответила Великая княгиня строго, и Константин почувствовал ту Эллу, в которой когда-то заметил некую самоуверенность. Сам же Константин Константинович сказал незадолго до смерти князю Палею: «Володя, я чувствую, что больше писать не буду, чувствую, что умираю. Тебе я передаю свою лиру».

В заточении Элла увидела в юноше «нареченного сына» поэта К. Р. и разделила с князем Владимиром дружбу. Об этой дружбе юный поэт писал домой с большим воодушевлением.

И последнее, что могла сделать для Константина Элла, — это помочь его сыновьям Иоанчику, Косте и Игорю, находившимся с ней в заключении, принять без страха мученическую смерть. 18 июля 1918 года алапаевских узников вывезли на заброшенный рудник и, избивая прикладами, живыми сбросили в шахту. Когда в сентябре Белая армия заняла Алапаевск и началось расследование этого убийства, рядом с Елизаветой Федоровной нашли тело Иоанна Константиновича с перевязанной головой. А по свидетельству местного жителя, из шахты долго еще доносилась Херувимская. Значит, и израненная, она не потеряла присутствия духа — перевязывала, успокаивала, поддерживала молитвой. И на пороге смерти вело ее то «сознание своей силы», которое когда-то угадал в молодой красавице Элле поэт К. Р.

Вырубова о начале своей карьеры

А.А. Вырубова (урожд. Танеева; 1884–1964) вспоминала о начале своей карьеры фрейлины в феврале 1905 г.: «Императрица приняла меня в большой приемной гостиной. Она была тоже в глубоком трауре и показалась мне очень пополневшей. Она сказала мне, что видеть меня почти не будет, так как занята своими сестрами, Великой Княгиней Елизаветой Феодоровной и принцессой Ириной Прусской. Кроме того, у них гостила Императрица-Мать. Свиты было много, и я чувствовала себя среди них чужой. По желанию Государыни главной моей обязанностью было проводить время с больной фрейлиной, княжной Орбельяни, которая страдала прогрессивным параличом. Вследствие болезни характер у нее был очень тяжелый. Остальные придворные дамы также не отличались любезностью, я страдала от их частых насмешек, – особенно они потешались над моим французским языком, и должна сознаться, что говорила я тогда очень дурно по-французски. Государыню я видела только раз, когда она позвала меня кататься с собою, о чем мне сообщил скороход по телефону. Был теплый весенний день, снег на солнце таял. Мы выехали в открытой коляске. Помню как сейчас, что я не знала, как сидеть возле нее: мне все казалось, что я недостаточно почтительно себя держу. Вообще я была подавлена всей окружающей обстановкой этой прогулки, кланяющейся публикой, казаком, который скакал за нами по дороге. Первые впечатления ярко остаются в памяти, и я помню все вопросы Государыни о моих родных, – и ее рассказы о своих детях, в особенности о Наследнике, которому было тогда 7 месяцев. Императрица торопилась вернуться к уроку танцев детей. Потом, вечером, княжна Орбельяни все дразнила меня, что Императрица меня не позвала на урок: позови же она, может быть, княжна нашла бы предлог еще больше издеваться надо мной; таков был Двор…

Был пост, и по средам и пятницам в походной церкви Александровского дворца служили преждеосвященные литургии для Государыни. Я просила и получила разрешение бывать на этих службах. Другом моим была княжна Шаховская, фрейлина Великой Княгини Елизаветы Феодоровны, только что осиротевшая. Всегда добрая и ласковая, она первая начала мне давать религиозные книги для чтения. Очень добра была ко мне и Великая Княгиня Елизавета Феодоровна. Меня поражал ее взгляд – точно она видела перед собой картину убийства мужа… Но наружно она всегда казалась спокойной, по праздникам одевалась вся в белое, напоминая собою мадонну. Принцесса Ирина Прусская была в трауре по случаю смерти ее маленького сына, которого она так жалела и о котором она мне говорила со слезами на глазах. Подошла Страстная неделя, и мне объявили, что дежурство мое кончено. Императрица вызвала меня в детскую проститься. Застала я ее в угловой игральной комнате окруженную детьми, на руках у нее был Наследник. Я была поражена его красотой – так он был похож на херувима: вся головка в золотых кудрях, огромные синие глаза, белое кружевное платьице.
Императрица дала мне его подержать на руки и тут же подарила мне медальон (серый камень в виде сердца, окруженный бриллиантами) на память о моем первом дежурстве и простилась со мной. Несмотря на ее ласку, я была рада вернуться домой» (Танеева А.А. Страницы моей жизни // Верная Богу, Царю и Отечеству. Анна Александровна Танеева (Вырубова) – монахиня Мария / авт. – сост. Ю.Ю. Рассулин. СПб., 2005. С. 26).

"Метеоритный меч" императора России Александра-I


"Метеоритный меч", был изготовлен для вручения императору России Александру I во время его государственного визита в Лондон в 1814 году за помощь в победе над Наполеоном. На клинке выгравирована надпись "PURE METEORIC IRON found near the Cape of Good Hope" - "Чистое метеоритное железо найденное у мыса Доброй Надежды".

Железо мыса Доброй Надежды - интересный метеорит с необычной историей. Его открытие и природа рассмотрены Бухвальдом в его большом обобщении железных метеоритов (1975).

Это богатый никелем атаксит, содержащий 16,32% никеля и являющийся типичным метеоритом группы IVB. Кроме железа и никеля он содержит лишь незначительные или следовые количества других металлов и фосфора. Особенно примечательно то, что он имеет мелкозернистую структуру с небольшим количеством включений. Минерал шрайберсит (фосфат никелида железа) встречается в виде микроскопических зерен, а троилит (сульфид железа) - в виде видимых конкреций (0,1-3 мм в поперечнике), встречающихся примерно по одной на 25 см2.

Он был найден в восемнадцатом веке в голландской Капской колонии на равнине к востоку от реки Грейт-Фиш на юге Африки. Вес этого метеорита оценивался в 136 кг.

Часть этого метеорита, была доставлена в Англию полковником Преном. Этот образец весом 84 кг был приобретен по поручению голландского правительства; он прибыл в Харлем в 1803 году.

Толчком к использованию метеорита мыса Доброй Надежды таким способом для Соуэрби послужил государственный визит союзных государей, включая императора России Александра I и видных военных в Англию для празднования заключения мира после поражения Франции и отречения Наполеона Бонапарта. Так закончилась война Шестой коалиции, ознаменованная Парижским договором (30 мая 1814 года). Высокие гости прибыли в Лондон днем 7 июня 1814 года, проехав по Вестминстер Бридж Роуд мимо дома Соуэрби, на фасаде которого он планировал вывесить большой флаг Союза.

Были проведены различные церемонии, развлечения и парады, в том числе 9 июня в Карлтон-хаусе, где император был принят в кавалеры ордена Подвязки. Среди других мероприятий были посещение Оксфорда (где Александру и королю Пруссии Фридриху Вильгельму III были присвоены докторские степени по гражданскому праву), банкет в лондонском Сити, посещение скачек в Аскоте и военно-морской смотр в Портсмуте (22 июня). Были выпущены сувенирные медали, а люди стекались в Гайд-парк, чтобы увидеть военные парады, орудийные салюты и высоких гостей; один восторженный наблюдатель писал: "Когда белые плюмажи императорской гвардии заплясали среди деревьев, все люди побежали сначала в одну, а затем в другую сторону ".

Соуэрби, который обычно мало говорил о текущих делах и политике в своей переписке, был в восторге от наступления мира и явно был впечатлен ролью императора в его установлении. (Он также знал, что в музее Александра хранятся образцы, представляющие для него большой интерес). Он хотел продемонстрировать свою признательность и сделать это таким образом, чтобы показать чудеса естественной истории - миссии всей его жизни. Что может быть лучше, чем использовать один из выдающихся экспонатов его собственной коллекции, превратив его в символ войны и мира? Так родилась идея создания церемониального меча из метеоритного железа с соответствующими надписями. Но метод его изготовления и короткое время были сложными и непривычными задачами, с которыми ему пришлось столкнуться.

Соуэрби

Сначала он должен был организовать отрезание кусочка от образца, а затем придать ему форму куска, пригодного для изготовления клинка. Эти задачи почти наверняка выполнялись на известной "Патентной мануфактуре паровых двигателей и машин" Генри Модсли и Ко на Челтенхэм Плейс, Ламбет, всего в нескольких шагах от дома Соуэрби на Мид Плейс. 4 мая 1814 года, всего за месяц до прибытия именитых и победоносных гостей, он получил счет: "За время, потраченное человеком на вырезание и полировку куска железа". Похоже, что были проведены некоторые предварительные испытания - в лондонском Музее естественной истории хранятся несколько тонких молотковых полосок железа из Кейпа.

Окончательное формирование, заточка и установка на стальную рукоять, а также изготовление ножен было поручено Джону Проссеру, "производителю оружия и принадлежностей для короля и их королевских высочеств принца Уэльского, герцогов Йоркского, Кентского и Камберлендского, № 9 Чаринг Кросс". Проссер также предоставил специально изготовленный футляр для меча из красного дерева за 2 гинеи. Наконец, на мече была сделана гравировка, скорее всего, Проссером, с соответствующими украшениями и информацией.

Соуэрби в своем собственном отчете о производстве с гордостью заявляет, как быстро была сделана вся работа:

"Клинок выкован на раскаленном огне из цельного куска толщиной в дюйм, отшлифован и отполирован; рукоять была удлинена путем наваривания небольшого куска стали; вся операция заняла около 10 часов; монтаж и гравировка заняли следующие два дня; таким образом, ни один меч никогда не был закончен из грубого материала за столь короткий промежуток времени"

Скорость была необходима, чтобы план Соуэрби удался. Следующей его задачей было получить разрешение на презентацию. Он сделал это, написав 18 июня, через четыре дня после прибытия императора и всего за три дня до его возможного отъезда, письмо камергеру Его Величества Императора России графу Ярмуту с просьбой разрешить сделать праздничный подарок Его Величеству, которого он называл "Героем милосердия" и который исходил от человека, "восхищающегося Великодушным Дарителем благословений".

Соуэрби мог быть весьма снисходительным в своем стиле письма, когда желал определенного результата. Однако вполне вероятно, что идея презентации была выдвинута еще до этого письма. Герцогу Кембриджскому показали меч 17 июня и он выразил свое удовольствие, и меч был показан на встрече (неизвестной даты) в Линнеевском обществе.

Разрешение было должным образом получено, и 21 июня Соуэрби получил письмо, в котором сообщалось, что это был последний день пребывания императора в Лондоне, и давалась рекомендация, чтобы Соуэрби отнес меч в отель "Пултени" на Пикадилли, где остановились император. Он так и сделал.

Меч явно произвел впечатление на некоторых людей, но маловероятно, что император видел его, поскольку накануне он покинул Лондон и к вечеру 22 июня был в Портсмуте.

Несколько черновых записей и неоконченных писем свидетельствуют о том, что у Соуэрби по-прежнему были проблемы с поиском способа вручить императору его шпагу. Наконец, 4 июля 1814 года генерал-майор Петр Андреевич Кикин (статс-секретарь Александра) доставил в Россию пакет с мечом. Посылка состояла из меча и его ножен, упакованных в соответствующий футляр из красного дерева, покрытый масляной тканью, рукописного документа Соуэрби "Наблюдения, сопровождающие меч", в котором описывалось его изготовление и исходный материал, письма императору с просьбой принять меч, а также цветной гравюры Соуэрби с изображением некоторых британских метеоритов, включая знаменитый камень Уолд Коттедж. Возможно, что в посылку также был включен кусок метеоритного железа с мыса Доброй Надежды.

В своем дипломатическом письме Соуэрби упомянул о другом железном метеорите, упавшем в Сибири, и об анализе Смитсоном Теннантом железа мыса Доброй Надежды:

Его Императорскому Величеству Александру, Императору Всероссийскому

Да будет угодно Вашему Императорскому Величеству

Часть массы железа, той же природы и небесного происхождения, что и столь прославленная, которую профессор Паллас обнаружил несколько лет назад в Сибири и которая теперь помещена в музее Вашего Величества, находясь в моем владении, я полагал, что Вашему Величеству будет угодно принять сделанную из нее шпагу в знак той благодарности, которую каждый англичанин так стремится выразить, и уважения к знакомому образу жизни, в котором Ваше Величество изволили посетить мою страну.

Да будет угодно Вашему Императорскому Величеству

Метеоритное железо, из которого выкован клинок, было найдено капитаном Барроу примерно в 200 милях от мыса Доброй Надежды. Оно было исследовано моим соотечественником Смитсоном Теннантом, который установил его природу, обнаружив в нем около 10 процентов никеля. Это единственный меч, когда-либо сделанный из этого редкого необычного материала. Ваше Величество может быть милостиво соблаговолит оказать честь скромному человеку, приняв его, - это честолюбивая надежда самого послушного и вечно благодарного слуги Вашего Величества.

Джас. Соуэрби

3 июля 1814 г.

Затем, похоже, все затихло. Если Соуэрби ожидал получить хотя бы подтверждение, то его ждало разочарование. В сентябрьском письме от Джозефа Хамеля (русского медика со связями в Министерстве внутренних дел), находившегося в Лондоне, Соуэрби сообщал, что министр получил вещи, которые он (Хамель) ему послал, и спрашивал, слышал ли Соуэрби что-нибудь.

Соуэрби явно не слышал; его мысли, должно быть, были направлены на то, что могло произойти, и на возможность того, что его необычный подарок был потерян или отложен в сторону незамеченным. В одной черновой записке, написанной рукой Соуэрби, говорится, что "мистер С опасается, что она могла заржаветь при хранении", и далее говорится, что он был бы счастлив получить ее обратно!

Соуэрби, однако, имел свои контакты в России через сеть своих коллекционеров. Одним из них был доктор Александр Крихтон в Санкт-Петербурге, который был "чрезвычайным врачом императора всей России", а также известным коллекционером минералов и человеком, заинтересованным в публикациях Соуэрби. Соуэрби написал ему о своих образцах метеоритов, сообщив, что хотел бы обменяться образцами и что у него есть железо мыса Доброй Надежды. Он объяснил, что сделал меч, который был отправлен с генералом Кикиным для передачи министру внутренних дел для вручения императору. В сдержанной форме он попросил Крихтона помочь ему: "Я надеюсь, что она скоро окажется в его руках, и когда я узнаю, что это так, я буду рад узнать от вас, что о ней говорят ".

Похоже, что ничего особенного не произошло, пока в ноябре 1818 года, более чем через четыре года после визита императора в Англию, не пришло письмо от доктора Крихтона, которое показало, что Соуэрби не прекратил поиски информации о своей драгоценной шпаге. Крихтон объяснил, что во время пребывания в Москве (тогда он был в Санкт-Петербурге) у него не было времени навести справки о шпаге, кроме как спросить самого императора, и что когда он это сделал, то узнал, что император вообще ничего не помнит о ней. Поэтому он снова связался с министром внутренних дел Осипом Петровичем Козодавлевым, который сказал, что он действительно доставил ее, но император, должно быть, забыл, и что было бы лучше, если бы Соуэрби снова расспросил Козодавлева, чтобы у него, в свою очередь, был повод напомнить императору об обстоятельствах. В этом же письме Кричтон рассказал Соуэрби о некоторых сибирских минералах, имевшихся в его коллекции, и о высоких ценах, которые ему пришлось за них заплатить.

Это письмо и несомненная реакция Соуэрби привели к успеху. Через шесть месяцев после письма Кричтона Соуэрби получил письмо от министра внутренних дел Козодавлева с радостной новостью о том, что император не только получил шпагу и был ею восхищен, но и подарил Соуэрби бриллиантовый перстень в знак своего удовлетворения.

Сэр

Доктор Гамель, русский, который в 1814 и 1815 годах был в Англии и вел со мной частую переписку о мануфактурах и сельском хозяйстве, переслал мне в то время ваше письмо, адресованное Его Императорскому Величеству, моему всемилостивейшему государю. В этом письме, выражая высокое уважение, которое вы питаете к его священной особе, вы просите его принять шпагу, которую вы сделали из метеоритного железа, найденного в пределах мыса Доброй Надежды, и которую вы уверяете, что это единственная шпага, когда-либо сделанная из этого редкого и необыкновенного материала. Через некоторое время после получения письма я также получил этот меч.

Несколько обстоятельств препятствовали в течение некоторого времени вручению Вашего письма и меча Императору.

Теперь я имею честь сообщить Вам, сэр, что Его Императорское Величество соблаговолил прочесть Ваше письмо и принять Ваш меч с особой благосклонностью, а также, в знак своего удовлетворения, подарить Вам кольцо, украшенное бриллиантами и большим зеленым драгоценным камнем, вправленным в их середину.

Поскольку доктор Крейтон, врач Его Императорского Величества, отправляется сейчас в Англию и будет настолько добр, что возьмет на себя доставку этого моего письма и упомянутого кольца Вам, я посылаю его с ним. В этот момент я испытываю двойное удовлетворение как за ваше усердие к моему милостивому государю, так и за награду, которую вы так достойно заслужили этим.

Вы окажете мне услугу, сообщив о получении кольца. Имею честь быть с особым почтением.

Сэр

Ваш покорнейший слуга

Косодавлев.

Санкт-Питерсбург

16/28 мая 1819 года

Если попадание шпаги Соуэрби в руки императора было делом долгим, то и кольцо императора оказалось на пальце Соуэрби не скоро. Вскоре за письмом от Козодавлева последовало письмо от доктора Крихтона с обнадеживающей новостью о том, что через две-три недели он уедет из России в Англию, но, что менее обнадеживающе, будет в Лондоне только осенью, так как сначала он должен посетить родственников в Шотландии. К письму прилагалось немного денег, скорее всего, за экземпляр "Экзотической минералогии", который прислал Соуэрби.

К написанию письма присоединился Джозеф Хамель, на этот раз из Франкфурта-на-Майне, подтвердив, что именно он первоначально переслал меч министру и что он рад кольцу, которое доктор Крихтон доставит, но не сказал, когда. В короткой статье, вероятно, написанной Хамелем, в разделе "Сообщения из Санкт-Питерсбурга 4 июня" в Journal de Francfort рассказывалось о подарке императора. Кольцо Соуэрби, очевидно, было достойной новостью, и каждый, казалось, хотел приписать себе какую-то заслугу. Также сообщалось, но не подтверждалось, что министр, М. де Косодавлев, был болен в течение нескольких недель и что он, возможно, покинул министерство. Соуэрби, должно быть, успел завершить дело как раз вовремя; любая более ранняя смена министра, вероятно, привела бы к бесконечным задержкам.

Кольцо было все ближе и ближе. В ноябре, примерно через шесть месяцев после первых известий, доктор Кричтон наконец заявил, что он был в Лондоне в течение недели, но был слишком занят встречей с несколькими родственниками и друзьями, чтобы передать кольцо, но теперь он очень хочет это сделать и назначил Соуэрби раннюю дату, когда он сможет забрать его. Теперь кольцо было у Соуэрби, и он пригласил Кричтона на Бедфорд-стрит, Ковент-Гарден, 3 декабря, когда будет проходить заседание Геологического общества, чтобы представить его президенту Джорджу Гриноу и обществу.44 Однако Кричтон не принял приглашения.

На фотографиях кольца виден прекрасный ограненный прямоугольный изумруд, окруженный бриллиантами, на оправе, украшенной бриллиантами в обрамлении стилизованных флер-де-лисов. Его нынешнее местонахождение неизвестно, но предполагается, что оно все еще находится в руках одного из потомков Соуэрби, как это было в 1952 году.

Меч потерян и найден

За очевидной потерей меча в течение почти пяти лет между его отправкой из Лондона в 1814 году и окончательным попаданием в руки императора в 1819 году последовал еще один длительный период предполагаемой потери или уничтожения. У людей было мало причин рассматривать его дальше, хотя его история вызвала повышенный интерес к метеоритам, особенно железным. Соуэрби умер всего через три года в 1822 году, вероятно, довольный тем, что выполнил свою миссию. Александр I умер в 1825 году.

Больше о мече ничего не было слышно. Безуспешные поиски были предприняты в России в 1937 году. Бухвальд и другие авторы ссылаются на это обстоятельство, как и Гроссман в 2007 году, когда спрашивает: "А что же "Меч с небес", великолепный меч, который очаровал ... гостей сэра Джозефа Бэнкса вечером в июне 1814 года. ... Его судьба неизвестна до сих пор ".

В Зимнем дворце сабля хранилась в кабинете Александра I, а после его смерти оставалась среди памятных вещей императора. В заключении Отдела научной экспертизы Государственного Эрмитажа от 27 января 2012 года определено, что "клинок выкован, как и указано в гравировке на клинке, из метеоритного железа, имеющего состав: железо - основа, никель - 2-4%".

В марте 2011 года Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, сообщил, что шпага находится в коллекции оружия и доспехов их Арсенального отдела. Клинок находится в очень хорошем состоянии, имеет хороший блеск и в целом не имеет коррозии или ржавчины.


россия, история


Немногое о дальнейшей судьбе ПВП

Учитель цесаревича

На Архиерейском Соборе 2000 года Русская Православная Церковь прославила святых Царственных страстотерпцев. В последние годы все больше внимания уделяется изучению жизни и деятельности последнего русского царя и его окружения. В этом номере ЦВ мы расскажем о человеке, на которого большинство исследователей фактически не обращали внимание. Между тем Петр Васильевич Петров (1858—1918) внес неоценимый вклад в воспитание детей императора Николая II, и особенно — наследника цесаревича Алексея.

Официальные документы сообщают о нем немногое: тайный советник, подполковник, чиновник особых поручений главного управления военно-учебных заведений. В 1909 году награжден орденом св. Станислава 2-й степени. Но самое главное в его биографии — то, что он с 1903 года являлся учителем русского, или, как тогда говорили, отечественного языка в ведомстве императрицы Александры Федоровны. Сначала он обучал девочек: Ольгу, Татьяну, Марию, Анастасию, а потом и своего любимого, «пятого» ученика, как называл себя сам Алексей Николаевич.
Из списка преподавателей детей императора Николая II следует, что их высочеств учило около 20 преподавателей. Среди них такие известные люди, как профессор А.Х. Преображенский, М.В. Соболев, К.А. Иванов, доктор богословия протоиерей А.Рождественский. Однако цесаревича, особенно в последние годы царствования, учили в основном три человека: П.А. Жильяр, С.И. Гиббс и П.В. Петров. Мемуары первого хорошо известны (см. Жильяр П. Император Николай II и его семья. М., 1991), о втором наша газета подробном писала совсем недавно (ЦВ № 6, март 2003 г.). О Петре Петрове лишь иногда упоминалось. Однако именно он во многом определял основные аспекты не только образования, но и воспитания наследника. Если учесть, что П.В. Петров числился старшим учителем, а официально воспитателя не было назначено (П.Жильяр по документам считался лишь состоящим при воспитателе), то можно понять, как высоко ставилось его мнение в этих вопросах.

Русская жизнь начала ХХ века очень напоминала ту суету, которая господствует у нас до сих пор. В политике стал появляться «плюрализм мнений и оценок», и это не замедлило сказаться на искусстве и литературе. Все это ставило перед воспитателями царских детей задачу ограждения их от пагубных влияний современного мира.

Всякая новая книга, прежде чем попасть в библиотеку их высочеств, проходила тщательный предварительный просмотр. Чаще всего это доверяли именно П.В. Петрову. «Имею честь выразить Вашему превосходительству мою искреннюю благодарность, как за просмотр этого значительного труда, так и за Вашу неизменную готовность оказывать содействие канцелярии Ея Величества в подобного рода делах...» — часто именно так писал ему Я.Н. Ростовцев — заведующий делами императрицы Александры Федоровны, после получения рецензии на очередное произведение. Особенно много книг, посвященных лично наследнику, вышло к его 10-летию в 1904 году. Их авторы неоднократно советовались с П.В. Петровым, выясняя мельчайшие подробности жизни цесаревича.

Сам Петр Васильевич, помимо множества статей, публиковал и книги по разным темам, в том числе и по педагогике. Стоит упоминуть, что в фонде П.В. Петрова в Государственном архиве РФ сохранились интересные и для нынешних специалистов методические разработки новых курсов по родиноведению. Современники отмечали и его талант как стихотворца.

Однако важнее всего для него были непосредственные занятия с цесаревичем. Они были построены по четкой схеме. Например, вот как выглядело расписание уроков наследника в 1916—1917 учебном году: с 9 утра начинаются занятия, после первого урока следует прогулка, затем еще два урока. С 13 до 16 часов — обед и отдых. Потом снова два урока. У царевича Алексея было по пять уроков в день, причем он учился и в субботу. Основными уроками были Закон Божий, история, география, арифметика и языки: русский, английский, французский (немецкий не учили, так как Россия находилась в состоянии войны с Германией). Кроме этого наследник занимался балетом и музыкой. Во время перемен учителя проводили подвижные игры.

Чем старше становился цесаревич, тем больше усиливалась его болезнь, требовавшая особой чуткости и внимания от воспитателей. Для императрицы Александры наследник был всем — отсюда и рекомендуемая для педагогов определенная мягкость в обучении ребенка. Все это впоследствии дало повод к обвинению учителей не только в излишнем либерализме, но и в некомпетентности. Главный священник Российской армии протопресвитер Георгий Щавельский писал в своих воспоминаниях: «Как больному, ему (наследнику) многое разрешали, учение вели очень осторожно». Все это и привело к отсталости в науках. Впрочем, продолжает он, «отсталость в учении... могла зависеть и от подбора учителей. Старик Петров и два иностранца преподают ему все науки, кроме арифметики, которой учил его генерал Войков, который ничем не занимался, кроме как лошадьми и солдатами» («Цесаревич. Документы. Воспоминания». М., 1998).
Однако большинство знавших Петра Васильевича отмечали его высокий профессионализм и необыкновенную доброту. Именно к нему в трудных ситуациях обращались и коллеги, и даже незнакомые люди.

Между цесаревичем и его учителем сложились искренние дружеские отношения, которые сохранились у них на всю жизнь. Многое об этом говорит их переписка. Например, в письме из Ливадии 19 августа 1913 года Алексей пишет: «Дорогой Петр Васильевич! Мне очень жалко, что Вас нету, приезжайте поскорее». Или в письме из Могилева три года спустя, 7 сентября 1916 года: «Дорогой мой П.В.П.! Скучно без Вас». Кстати, в своих посланиях наследник часто именовал своих учителей ласковыми прозвищами: Жилик (П.Жильяр), Сиг (С.И. Гиббс), но Петрова называл всегда строго по имени и отчеству или использовал инициалы — П.В.П.

В письмах учителя, в свою очередь, можно найти такие слова: «Прошло не более 5 недель после последней встречи с Вами, и кажется, что миновала целая вечность». Особое беспокойство у Петра Васильевича вызывало здоровье цесаревича: «Сколько душевных мук принесла мне Ваша болезнь, знает Бог один, и как я был рад, когда узнал, что болезнь эта благополучно миновала».
Стоит ли удивляться тому, что в дневнике наследника, например, за июль 1916 года о Петрове упоминается 14 раз — больше чем о ком-либо другом. То есть Алексей упоминал о своем учителе практически через день. Из того же дневника видно, что в Царском Селе наследник любил ездить в гости к двум людям: к своему ровеснику Коле и все к тому же П.В.П.

После Февральской революции царская семья была арестована и заключена в Александровский дворец Царского Села. Их участь добровольно разделили несколько учителей и слуг. Престижная работа закончилась, начался подвиг. Петра Васильевича среди них не было. Господь послал ему другой крест, и он вынужден был страдать и телом и душой у себя дома.

«Милый дорогой мой Алексей. Я лежу пластом. Худ и слаб я, как тросточка! Желаю Вам не болеть!» «...приболел и я. Лицо мое выпрямилось, но губы по-прежнему остались перекошенными. Ходить пешком... я много не могу, да и запрещено». К слову сказать, состояние учителя так и не улучшилось. Тем не менее он продолжает общение с теперь уже бывшим цесаревичем. «Как мне ни тяжело еще писать, дорогой мой ненаглядный Алексей Николаевич, но желание сказать вам слово привета превмогает мою слабость! Почерк мой не изменился, но пишу я втрое медленней» (письмо от 21 июня 1917 года).

Несмотря на болезнь, как только Петр Васильевич получил разрешение посылать письма в Александровский дворец, он немедленно передает своему ученику задания по русскому языку. «Вы пишете и излагаете почти без ошибок, и это не может не радовать мое учительское сердце».
Царская семья в это время начинает заниматься хозяйственными делами: Николай Александрович колет дрова, дети сажают огород. Старый учитель и здесь делится опытом, как правильно возделывать картошку, лук, огурцы. Он и сам «чувствует, что в таких работах и забывается весь мир и отдыхает душа».

Видно, что общение было важно обоим: и старому, больному человеку, и юноше, только что потерявшему титул цесаревича. Они утешали друг друга с искренней христианской любовью. В письме к Алексею П.В. Петров и делится своей главной скорбью: «Жду, когда кончится дело о моей отставке, к которой побудила меня и болезнь, и упразднение моей должности, которую я занимал».
Не забывали его и коллеги. По-прежнему к нему заглядывали Э.П. Цытович, К.А. Иванов, Э.К. Клейнберг. Сам он смог посетить только жившего неподалеку С.И. Гиббса.

В августе 1917 года Временное правительство приняло решение о переводе царской семьи в Тобольск. Связь стала ненадежной. Но Алексей не забывал о своем учителе: он писал ему о своих занятиях с Клавдией Михайловной Битнер, интересовался его здоровьем.
Многие историки, особенно в советское время, осуждали царя за неумение подобрать не только состав правительства, но и сотрудников для своего ближайшего окружения. Однако в отношении коллектива педагогов следует признать, что выбор был очень удачен. Преданные царской семье П.А. Жильяр и С.И. Гиббс отправились вслед за Романовыми. П.В. Петров из-за болезни не смог поехать и страшно страдал от этого. Старый учитель тщательно собирал вырезки из газет того времени, рассказывающие о печальной участи членов царской семьи.
Их гибель в Екатеринбурге фактически стала для Петра Васильевича и концом его жизни. Он и не видел смысла жить среди людей, которые не ценят преданность и любовь — те качества, которым он всю жизнь учил своих учеников.


http://www.e-vestnik.ru/history/uchitel_tsesarevicha/

ПВП с Ольгой Николаевной

Князь Гавриил Константинович о свадьбе вел.кн. Марии Павловны-мл

В апреле того же, 1908 года, была свадьба великой княгини Марии Павловны со вторым сыном шведского короля Густава V, герцогом Вильгельмом Зюдерманландским. Я с большим удовольствием вспоминаю это время. Жених приехал 17 апреля. Ему была устроена торжественная встреча на станции царской ветки в Царском Селе. Встречал его сам Государь со свитой и с почетным караулом от стрелков Императорской Фамилии.

Поезд подходил к станции раньше, чем Государь успел прибыть и поэтому состав задержали невдалеке и снова пустили, когда Государь приехал. Принц был громадного роста, очень худой, с длинной шеей. Он был морским офицером и потому был в морской шведской форме. Он обошел караул вместе с Государем. Я шел в свите вслед за ними.

На следующий день, 18 апреля, приехал шведский король, Густав V, в сопровождении своего брата, принца Карла, и его жены, принцессы Ингеборг, двоюродной сестры нашего Государя. Их сопровождала большая свита, состоявшая из шведов и русских. Встречал их опять сам Государь, тоже с большой свитой и с почетным караулом, но встреча короля была более торжественная и многолюдная. Жених тоже был на станции. Король, очень худой и высокий, был в шведской адмиральской форме и в Андреевской ленте. Королева же по слабости здоровья приехать не могла. Король поздоровался со всеми. В тот же день, в честь шведского короля, был устроен великолепный обед в большом зале Большого Царскосельского дворца. Государь и король обменялись тостами.

Рядом с моим отцом сидел шведский архиепископ, приехавший венчать герцога и Марию Павловну по лютеранскому обряду. Он не говорил ни на каком языке, кроме шведского, и мой отец объяснялся с ним по-латыни. Во время обеда у дверей комнат, где помещался шведский король, стояли почетные часовые лейб-гвардии Гусарского его величества полка, в парадной форме, в меховых шапках с султанами и в белых ментиках. В одной из зал стоял почетный караул от лейб-гвардейского Кирасирского его величества полка, в белых мундирах, белых лосинах и ботфортах, и в золоченых касках с серебряными орлами.

Дворец сиял огнями. Было очень много приглашенных, в великолепных туалетах и драгоценностях и красивых мундирах. Красота и великолепие царили повсюду и настроение было соответственное.

После революции 1905 года, в первый раз, снова были большие торжества во дворце у царя. Для меня лично все это было ново, потому что я в первый раз присутствовал на таком парадном приеме у Государя.

20-го апреля состоялась свадьба. Я приехал на нее в своем новом автомобиле, Ришар-Бразье, с сестрой Татианой и Иоанчиком. Все Семейство, шведский король, принцы и принцессы собрались в Большом дворце, в комнатах покойной Императрицы Марии Александровны. Было очень интересно и приятно оказаться среди живописной толпы моих родственников и иностранных гостей. Государь был в конногвардейской форме и с цепью шведского ордена Серафимов. Обе императрицы, как и все великие княгини, были в русских платьях и кокошниках, покрытые дивными драгоценностями. Мой отец был в шведской ленте Серафимов и в Андреевской цепи. Мы с Иоанчиком тоже были в Андреевских цепях.

Невеста сидела за туалетным столом, на котором стоял золотой туалетный прибор Императрицы Елизаветы Петровны. Этот прибор всегда ставился на туалетный стол, за которым причесывались перед свадьбой великие княжны и принцессы, выходящие замуж. Вообще же он хранился в Эрмитаже. Невесте прикрепляли корону и букли. После революции 1917 года эту корону купил ювелир Картье, проживающий в Нью-Йорке.

Невеста была в русском парчевом серебряном платье-декольте с большим шлейфом. Ее шею украшало колье из больших бриллиантов. Корсаж ее платья был покрыт бриллиантовыми украшениями. Кроме короны, ей надели бриллиантовую диадему и вуаль из старинных кружев. Корону эту, колье, диадему и бриллианты надевали на великих княжен и принцесс в день свадьбы. Поверх платья невесте накинули малиновую мантию с горностаем. Мантия была очень тяжелая.

Я помню, что мы с отцом и Иоанчиком стояли одно время в дверях комнаты, в которой причесывали Марию Павловну. В это время шведский король обратился к Иоанчику с несколькими словами. Разговаривая с королем, Иоанчик был в пенснэ. Когда король отошел, отец сделал Иоанчику замечание: разговаривая с королем, он должен был снять пенснэ.

Когда невесту причесали и одели, торжественное шествие двинулось по залам дворца в церковь. Большой зал, по которому проходило шествие, был перегорожен во всю длину драпировкой на золоченых столбиках, чтобы скрыть приготовленный для парадного обеда громадный стол.

Невеста шла под руку с женихом. Залы были полны приглашенных. Шествие было очень длинно и представляло красивое зрелище. Войдя в церковь, молодые встали перед аналоем. Государь, Государыня, король, принцы встали вдоль стен. Многочисленное духовенство было в роскошных облачениях. Придворные певчие, в малиновых кафтанах и фраках, прекрасно пели. Пение Императорской придворной капеллы было одним из лучших в России. Певчие набирались по всей России и отличались прекрасными голосами. Богослужения при Дворе всегда отличались большим благолепием.

Мы с Иоанчиком были шаферами жениха. Когда пришло время держать над молодыми венцы, мы приблизились к ним, повернулись в сторону их величеств и отвесили им поклон, - такова была старая традиция, которой научил нас великий князь Сергей Михайлович, бывший тоже шафером.

После окончания венчания был отслужен благодарственный молебен, а затем из церкви шествие двинулось наверх, в одну из зал, приготовленную для венчания по лютеранскому обряду. Тут был устроен алтарь и поставлены кресла. Архиепископ шведский приступил к венчанию. Мы, конечно, ничего не понимали по-шведски и брали пример с короля: он вставал - мы вставали, он садился - садились и мы.

По окончания венчания был дан отдых часа на два до парадного обеда. Родители мои уехали в Павловск. Я, не желая возвращаться, остался во Дворце и отдыхал в одной комнате с великим князем Михаилом Александровичем. Он лежал на одной кушетке, а я на другой, и он экзаменовал меня по "Уставу строевой кавалерийской службы". Вместе с нами отдыхал и принц П. А. Ольденбургский.

Обеденный стол был замечательно красиво декорирован. Молодые сидели с Государем, Государыней и шведским королем. Я сидел рядом с графиней Шереметевой, очень почтенной дамой. За Государем и Государыней стояли первые чины двора: министр императорского двора, обер-гофмаршал, обер-шенк и т. д., а также камер-пажи. За каждым принцем и принцессой и членами Семейства стояли придворные чины и камер-пажи. Первые наливали нам шампанское, а вторые держали накидки, перчатки и веера великих княгинь и принцесс, и головные уборы великих князей.

После обеда был "куртаг": ползала, в котором он происходил, был покрыт красивым красным ковром. В конце зала стоял ломберный стол с картами и зажженными свечами. Это полагалось по старой традиции. В зале расположился придворный оркестр, в красных мундирах. "Куртаг" заключался в том, что Государь и Государыни, молодожены и старшие из присутствующих высочайших особ танцевали полонез. После каждого тура кавалеры меняли дам. У мужчин были карточки, на которых было написано, с кем они танцуют. Не танцующие великие князья стояли в дверях зала, в том числе Иоанчик и я.

В один из дней свадебных торжеств в Большом дворце состоялся концерт и ужин, который был подан за отдельными столиками. Государь приказал сказать в нашем полку, что он наденет ментик в рукава. Поэтому все бывшие на концерте лейб-гусары были одеты так же. Я в первый раз в жизни был в такой форме, то есть в белом ментике, надетом в рукава, и в парадных чакчирах с золотыми галунами по бокам и спереди, причем спереди из галуна был сделан целый рисунок. Кроме того, мы были с саблей и ташкой, и с шапкой с султаном.

На концерте пели артисты и артистки Императорских театров: Смирнов, Кузнецова, Липковская и. другие. Артистки были в парадных вечерних платьях и с причудливыми прическами. Все эти придворные торжества были для меня совершенным новшеством и я наслаждался от души.

Затем, в Зимнем дворце, было Baise maiir, когда весь двор, свита, офицеры и т. д. приносили поздравления молодоженам. Я был самым младшим флигель-адъютантом и шел последним. Подойдя к Марии Павловне, надо был отвесить поклон, затем поцеловать ей руку и снова поклониться, затем поклониться герцогу, пожать ему руку и снова поклониться. Великий князь Павел Александрович просто поцеловал свою дочь и ее мужа. Шведский король между тем стоял как бы инкогнито у закрытых дверей зала, за молодыми. Мой отец стал вместе с ним, и мы с Иоанчиком тоже.

Через несколько дней принц Карл шведский был у нас в полку. Он завтракал в собрании, смотрел учебную команду и полковое ученье. Полк в конном строю выстроился на Софийском плацу, в доломанах, при полной боевой амуниции. Принц Карл был генерал-инспектором шведской кавалерии. Ему и его свите подали лошадей и придворной конюшни. Он сел на чистокровную лошадь, подъехал галопом к полку и поздоровался по-русски: "Здорово, братцы!" Он прекрасно выглядел верхом.

Наш полковой командир Воейков показал ученье на широких аллюрах и окончил его атакой. По окончании ученья полк прошел перед принцем церемониальным маршем. Я был на своем любимом Атамане.

В Павловске был устроен "семейный обед", на который приехали иностранные гости. Обед был в большом бальном зале. Играли балалаечники Измайловского полка и Мария Павловна танцевала русскую, а за ней и все начали танцевать. Государь танцовал польку - в первый и последний раз я видел его танцующим. К сожалению, не помню с кем.

Едва успели пройти свадебные торжества, как приехал к Государю муж сестры испанского короля, баварский принц, служивший на испанской службе, инфант дон-Фердинанд. Он привез Государю мундир испанского уланского полка, шефом которого Государь был назначен. Великий князь Борис Владимирович был назначен состоять при испанском принце.

В день большого обеда в честь принца мы с братьями ездили из Павловска в Петербург, в Михайловский театр, на дневное представление "Горя от ума", при участии артистов Московского Художественного Театра. Фамусова играл Станиславский. Он был очень хорош. Софью играла Германова; ее игра и голос мне очень понравились. Замечательно красива была обстановка сцен. В первом действии комната была вся из карельской березы в стиле ампир.

Возвращались мы в Павловск в одном вагоне с великим князем Алексеем Александровичем. Он ехал в Царское Село на обед и оставался там ночевать. Мы всю дорогу разговаривали. Дядя Алексей был очень с нами мил. Почему-то, между прочим, мы говорили о Чехове. Я тоже помню, как дядя Алексей сказал, что в жизни следует все испытать. Он был очень похож на своего брата, Александра III, но красивее его.

На обеде Государь был в привезенной ему испанской уланской форме, которая оказалась очень некрасивой и ему не шла. В честь принца был устроен парад Царскосельскому гарнизону перед Большим дворцом. Войска были в лагерной парадной форме. Принц ехал рядом с Государем. Меня, перед прохождением, поставили во второй эскадрон, вместо глухого корнета Галла: боялись, что из-за своей глухоты он чего-нибудь не расслышит и напутает.

Я был на своем Приятеле, завода Зарудного. Он очень хорошо прошел перед Государем. Дворцовый комендант Дедюлин потом хвалил мне его.

Переписка Николая и Константина


XPOHOC
ФОРУМ ХРОНОСА
НОВОСТИ ХРОНОСА
БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА
ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ
ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ
ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА
ИСТОРИЧЕСКИЕ ОРГАНИЗАЦИИ
РЕЛИГИИ МИРА
ЭТНОНИМЫ
СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ
МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ
КАРТА САЙТА
АВТОРЫ ХРОНОСА

ИЗ ПЕРЕПИСКИ НИКОЛАЯ I

Николай I - Константину Павловичу .

С.-Петербург, 17 декабря 1825 г.

<...>Пишу вам несколько строк, только чтобы сообщить добрые вести отсюда. После ужасного 14-го мы, по счастью, вернулись к обычному порядку; остается только некоторая тревога в народе, она, я надеюсь, рассеется по мере установления спокойствия, которое будет очевидным доказательством отсутствия всякой опасности. Наши аресты проходят очень успешно, и у нас в руках все главные герои этого дня, кроме одного. Я назначил особую комиссию для расследования дела; она состоит из военного министра, Михаила Кутузова (Военным министром в конце 1825 г. был А.И. Татищев; Павел Кутузов (а не Михаил, как ошибочно пишет Николай I) после гибели Милорадовича был назначен С.-Петербургским военным генерал-губернатором - Прим.), Левашева, Бенкендорфа и Александра Голицына <...> Впоследствии для суда я предполагаю отделить лиц, действовавших сознательно и предумышленно, от тех, кто действовал как бы в припадке безумия <...>

Константин Павлович - Николаю I

Варшава, 20 декабря 1825 г.

<...>Великий боже, что за события! Эта сволочь была недовольна, что имеет государем ангела, и составила заговор против него! Чего же им нужно? Это чудовищно, ужасно, покрывает всех, хотя бы и совершенно невинных, даже не помышлявших того, что произошло!..

Генерал Дибич сообщил мне все бумаги, и из них одна, которую я получил третьего дня, ужаснее всех других: это та, в которой о том, как Волконский призывал приступить к смене правления. И этот заговор длится уже 10 лет! как это случилось, что его не обнаружили тотчас или уже давно?

Константин Павлович - Николаю I

Варшава, 22 декабря 1825 г.

Донесение о петербургских событиях, которые вам угодно было мне прислать, я прочел с живейшим интересом и с самым серьезным вниманием. Когда я перечитал его три раза, внимание мое остановилось на одном замечательном обстоятельстве, которое поразило мой ум: список арестованных содержит только имена лиц до того неизвестных, до того незначительных самих по себе и по тому влиянию, которое они могут иметь, что я вижу в них только передовых охотников и застрельщиков шайки, заправилы которой остались сокрытыми до времени, чтобы по этому событию судить о своей силе и о том, на что они могут рассчитывать. Они виноваты в качестве застрельщиков-охотников, и по отношению к ним не может быть снисхождения, так как в подобных вещах нельзя допускать увлечения; но вместе с тем нужно разыскивать подстрекателей и руководителей и непременно найти их на основании признания арестованных<...>

Теперь сообщаю вам, что в Московском полку, по имеющимся у меня сведениям, есть унтер-офицер или ефрейтор, по фамилии Прокофьев, брат фельдъегеря той же фамилии, служивший на почте; он может доставить довольно определенные данные относительно происков офицеров, которые будут пригодны; предоставляю вашей находчивости использовать это средство<...>

У нас все спокойно; слухи о петербургских событиях начинают доходить сюда и передаются здесь различно. Я считаю нужным не только не скрывать их, но даже, наоборот, придавать им возможно больше огласки, так как тем или другим образом все будет известно<...>

Николай I - Константину Павловичу

С.-Петербург, 28 декабря 1825 г.

Здесь слава богу, благополучно, наше дело тоже подвигается, насколько то возможно, успешно. Я получил донесение <...> что Пестель арестован, равно как кое-кто из других вожаков<...>

Я велел арестовать обер-прокурора Краснокутского, отставного семеновского полковника, а Михаил Орлов, который был, по моему распоряжению, арестован в Москве, только что привезен ко мне. Я приказал написать Меттерниху (Канцлер Австрийской империи - Прим.), чтоб он распорядился арестовать и прислать Николая Тургенева, секретаря Государственного Совета, путешествующего с двумя братьями в Италии. Остальные замешанные лица уже взяты или с часу на час будут арестованы.

Я счастлив, что предугадал ваше намерение дать возможно большую огласку делу; я думаю, что это долг, и хорошая и мудрая политика. Счастлив я также, что оказался одного с вами мнения, что все арестованные в первый день, кроме Трубецкого, только застрельщики. Факты выяснены, но подозрение падает на Мордвинова из Совета, поведение которого в эти печальные дни было примечательно, а также на двух сенаторов - Баранова и Муравьева-Апостола (в случае удачи декабристы надеялись на поддержку М.М. Сперанского и Н.С. Мордвинова; вина Баранова не доказана; И.М. Муравьев-Апостол - отец трех декабристов Муравьевых-Апостолов - Прим.); но это пока только подозрения, которые выясняются помощью и документов и справок, которые каждую минуту собираются у меня в руках.

Николай I - Константину Павловичу

С.-Петербург, 4 января 1826 г.

<...> Показания, которые только что мне дал Пестель настолько важны, что я считаю долгом без промедления вас о них уведомить. Вы ясно увидите из них, что дело становится все более серьезным вследствие своих разветвлений за границей и особенно потому, что все, здесь происходящее, по-видимоиу, только следствие или скорее плоды заграничных влияний <...>

Я думаю покончить возможно скорее с теми из негодяев, которые не имеют никакого значения по признаниям, какие они могут сделать, но, будучи первыми, поднявшими руку на свое начальство, не могут быть помилованы. Это Бестужев и Щепин Московского полка. Я думаю, что их нужно попросту судить, притом только за самый проступок, полковым судом в 24 часа и казнить через людей того же полка. Оболенский, уличенный в убийстве Милорадовича, или, по крайней мере, в нанесении ему штыковой раны (вина Каховского стала известна только в мае - июне 1826 г. - Прим.), должен разделить ту же участь, но не так скоро ввиду того, что необходимы его очные ставки со многими из этих презренных, так как он один из главарей партии, или Думы, как они ее называют здесь.

Я бы во всех отношениях очень желал вашего приезда, как бы ни тяжела была наша встреча. Не скрою от вас, что в войсках наблюдается еще некоторое беспокойство, что не видят вас, и что ходят слухи, будто бы вы двигаетесь с корпусом на Петербург. Только ваше присутствие может окончательно установить спокойствие в этом отношении<...>

Николай I - Константину Павловичу

С.-Петербург, 5 января 1826 г.

Только что полученное мною известие о возмущении Черниговского полка Муравьевым-Апостолом в момент, когда его должны были арестовать, заставляет меня, не откладывая, сообщить вам, дорогой Константин, что я отдал 3-й корпус под ваше командование<...> Я уполномачиваю вас принимать все меры, которые вы найдете необходимыми, чтобы помешать развитию этого зародыша мятежа<...>

Николай I - Марии Федоровне

Елагин Остров, 24 мая 1826 г.

<...>Я занят приготовлениями к суду. Как только они будут закончены, я буду счастлив все вам представить. В этом деле столько неизбежных и ужасных подробностей, что, дорогая матушка, мне буквально делалось дурно.

Николай I - Марии Федоровне

Царское Село, 28 мая 1826 г.

<...>Процесс может начаться к концу будущей недели; что касается длительности его, я ничего еще не могу об этом сказать, но я позабочусь о том, чтобы дело велось с достоинством, но без задержек. По окончании процесса и по исполнении приговора я прикажу отслужить по всей империи панихиду за упокой душ тех, которые в этот день погибли, спасая престол и государство, а также молебен, чтобы возблагодарить провидение за то, что оно уберегло нашу империю от опасности, столь грозной, как и опасность 12 года.

Николай I - Константину Павловичу

Елагин Остров, 6 июня 1826 г.

<...>Вот наконец доклад Следственной комиссии и список лиц, преданных Верховному суду. Хотя все дело вам достаточно знакомо, я думаю, вы все же не без интереса прочтете заключение. Оно хорошо составлено, точно, но можно прибавить, по существу оно отвратительно (hideux). Нельзя достаточно благодарить бога за то, что он спас нас от всех этих ужасов, которые для нас готовились, и еще важнее - от всего ужаса покушения на нашего ангела! (имеется ввиду Александр I, хотя такая трогательная забота сомнительна, по идее он должен быть раздражен, что брат тянул с декабристами - Прим.)

По-видимому, господу угодно было допустить события зайти как раз настолько далеко, чтобы дать созреть всему этому сплетению ужасов и нелепостей и чтобы тем с большей очевидностью показать вечно неверящим, что порядок вещей, который господствует и который так трудно искоренить, должен был рано или поздно привести к подобному результату.

Если и после этого примера найдутся еще неисправимые, у нас, по крайней мере, будет право и преимущество доказывать остальным необходимость быстрых и строгих мер против всякой разрушительной попытки, враждебной порядку, установленному и освященному веками славы.

Константин Павлович - Николаю I

Варшава, 14 июня 1826 г.

<...>Одно меня удивляет, что и повергаю со всем доверием на ваше усмотрение, - это поведение Орлова и то, что он как-то вышел сух из воды и остался непреданным суду. (Благодаря заступничеству старшего брата А.Ф. Орлова, активно действовавшего на стороне Николая I 14 декабря. - Прим.) Русская правда Пестеля - настоящее шутовство (...), если бы дело не было так серьезно. Я предполагал в нем более здравого смысла и ума, но он выказал себя только безумцем и обнаружил какой-то хаос крикливых, плохо понятых и плохо переваренных мыслей. Можно только пожать плечами. Да поможет вам бог, дорогой брат, в эти минуты суровости, к несчастию, столь необходимой!

Николай I - Константину Павловичу

Елагин Остров, 14 июля 1826 г.

Милосердный господь дал нам, дорогой и бесценный Константин, увидеть конец ужасного процесса. Вчера была казнь. Согласно решению Верховного суда, пятеро наиболее виновных повешены, остальные лишены прав, разжалованы и присуждены к каторжным работам или на всю жизнь, или на более или менее долгие сроки. Да будет тысячу раз благословен господь, спасший нас! Да избавит он нас и наших внуков от подобных сцен! Все прошло при величайшем спокойствии, порядке и при общем негодовании.

Материал перепечатывается с сайта Анны Самаль "Виртуальная энциклопедия декабристов" - http://decemb.hobby.ru/


Здесь читайте:

Николай Павлович (подборка биографических материалов)

Константин Павлович Романов (1779-1831) великий князь

Россия Николаевской эпохи (введение в проект)

Основные события эпохи (хронологическая таблица)

Лица Николаевской эпохи (именной указатель)

Библиография

Исторические источники эпохи

Из записок Николая I   (документ)

Воспоминания Михаила Александровича (документ)

Декабристы (биографический справочник)

Нечкина М.В. Декабристы.

Движение декабристов (Список литературы)

Румянцев В.Б. И вышли на площадь... (Взгляд из XXI века)


Ирина и дантист

Ирина Юсупова – Феликсу Юсупову
Hôtel Banastron.
29го июня 1933 г.
      Дорогой мой маленький,

     Спасибо тебе за письмо и еще раз за 1000 фр. Заплатила из них немного Мазировым и немного Чириковым. Все они сидят без копейки. Пока мне удавалось продавать образа – я выплачивала, что могла. Теперь надежды на продажу больше нет, так как покупать некому. Все покупающие разъехались. Бедный мой маленький, как тебе, должно быть, тяжело и как бы я хотела с тобой быть. Даст Бог, всё устроится. Вчера мне вырвали третий зуб. Завтра дантист хочет рвать четвертый, но я думаю, что не дам, так как мне все еще больно открывать пасть. Что ты сделал с моим Carte dIdentité?[1] Если он не будет предъявлен до 1 июля, то придется платить штраф. Кроме того, он мне нужен для выезда отсюда, а если он просрочен, то штраф нужно будет платить здесь.
      Как ты думаешь? Можно ли мои иконы продать в Париже? Если – да, напиши мне, и я тебе пришлю несколько для пробы. Не сердись на меня за мое первое письмо, но дело в том, что для меня долги – это хуже зубной боли. В особенности долги людям, у которых самих ничего нет. Я ужасно возмущена идиотами, кот<орые> советуют Мама ничего не предпринимать[1] против издателей фальшивой книги Папа. Какой бы контракт ни был, всегда можно протестовать и нужно. Во всяком случае, я этого так не оставлю и даже, если надо будет, поеду в Америку помимо Мама. Деньги на путешествие я достану, так как знаю, куда обратиться, если нужно будет ехать. Voilà![2]
      Крепко, крепко обнимаю и целую моего собственного маленького. Храни тебя Господь.
      Целую Муттер.
Ирина




[1] После предпринимать зач. по пово<ду>.
[2] Вот! (фр.)



[1] удостоверением личности (фр.)