Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Читателям и гостям

журнал веду для себя, фактически это хранилище всего, что вижу интересного за день.

99.99% статей моего блога скрыты, видны лишь Друзьям.
чтобы их просмотреть - надо добавиться в Друзья.

это сделано не для каких-то статитистических показателей, а чтобы случайно найдя мои статьи в интернете (темы иногда злободневные, или еще по какой причине), не набегали неадекваты (были печальные прецеденты) и не гадили в комментариях всякой ерундой.

Что подверг критике Француз дипломат в Москве и Петербурге во время коронации Николая II




Существует такая порода людей, которая если и видит что-то хорошее, то, непременно жаждет найти в нем хотя бы частичку негатива.

Сказанное в полной мере относится и французскому дипломату Жоржу де Реси, который в 1896 году посетил коронацию Николая II и оставил о ней ряд весьма противоречивых замечаний в своем дневнике.


  • Впечатление француза о Петербурге:

Жорж де Реси отметил, что Петербург с первого взгляда производит впечатление "грандиозного" города, но присмотревшись к столице поближе, ощущения величия несколько спадает, в первую очередь, за счет неудачной покраски зданий (!), с преобладанием некрасивых "красноватых и грязно-белых" цветов.

"Петербург, вид на Аничков мост", хромолитография с оригинальной цветопередачей 1896 года.  Это вполне могут быть те самые "красноватые и грязно-белые цвета". Мне кажется, что подобная оценка - это типичная вкусовщина, возведённая в ранг непреложной истины.
"Петербург, вид на Аничков мост", хромолитография с оригинальной цветопередачей 1896 года. Это вполне могут быть те самые "красноватые и грязно-белые цвета". Мне кажется, что подобная оценка - это типичная вкусовщина, возведённая в ранг непреложной истины.

"Петербург, вид на Аничков мост", хромолитография с оригинальной цветопередачей 1896 года. Это вполне могут быть те самые "красноватые и грязно-белые цвета". Мне кажется, что подобная оценка - это типичная вкусовщина, возведённая в ранг непреложной истины.

Со слов француза, перемещение по улицам столицы "не производит впечатление стабильности и безопасности", поскольку "кучера правят бесноватыми животными". Не впечатлило дипломата и дорожное покрытие: "улицы вымощены булыжниками, уложенными в полном беспорядке".

Жоржа де Реси позабавило, что даже худощавые по комплекции кучера, по какой-то, только им ведомой причине, хотят казаться толще, для чего делают себе на область живота какие то накладки (!?): "(...)те, кого природа не наградила исключительно пышными формами(...) используют что то вроде пелерины, для того, чтобы походить на перевязанный шар(...)".

Жорж де Реси зарисовывает в своем дневнике удивившие его типажи извозчиков и кучеров, 1896 год.
Жорж де Реси зарисовывает в своем дневнике удивившие его типажи извозчиков и кучеров, 1896 год.

Жорж де Реси зарисовывает в своем дневнике удивившие его типажи извозчиков и кучеров, 1896 год.

При посещении Казанского собора, в котором хранились захваченные у Наполеона военные трофеи (в том числе полковые знамена, жезл маршала Даву и т.п.), француз хладнокровно отмечает: "(...) мы не осмеливаемся слишком сердиться на народ, который, взяв суровый климат себе в помощь, защищал свои дома (...)". Цинизм и высокомерие этой фразы, как говорится, просто зашкаливает, но на то он и личный дневник, чтобы доверять ему потаенные мысли.


  • Впечатление француза о Москве:

В этой части Жоржа де Реси дневника очень много штампов и клише, которые в наше время уже кажутся избитыми, но, вероятно в конце XIX века они могли считаться еще более-менее оригинальными.

Итак, французский дипломат отмечает, что Москва это типичный "восточный город", особенно на фоне "довольно Европейского" Петербурга. Жоржа де Реси удивляет причудливая смесь архитектуры, а за необычные для Европейского взгляда формы Собора Василия Блаженного на Красной площади, он называет этот храм "курортным казино".

Страничка из дневника Жоржа де Реси 1896 года, на которой он зарисовывает поразившую его босую бедную крестьянку на улицах Москвы, и прикладывает лично сделанное фото с  группой крестьян в лохмотьях, идущих на Ходынское поле.
Страничка из дневника Жоржа де Реси 1896 года, на которой он зарисовывает поразившую его босую бедную крестьянку на улицах Москвы, и прикладывает лично сделанное фото с группой крестьян в лохмотьях, идущих на Ходынское поле.

Страничка из дневника Жоржа де Реси 1896 года, на которой он зарисовывает поразившую его босую бедную крестьянку на улицах Москвы, и прикладывает лично сделанное фото с группой крестьян в лохмотьях, идущих на Ходынское поле.

Далее следуют описания коронационных торжеств, пышность и красочность которых, дипломат называет странной. Вот, например, как француз описывает выход Николая II на древнее Красное крыльцо Московского кремля:

"(...) эта масса в шитых золотом одеждах с головы до пят, в головных уборах луковичной формы с крупными драгоценными камнями, воскрешает в представлении, как мне видится, вавилонскую роскошь, такой, какой мы ее воображаем (..)".

Коронация императора Николая II, фото 14 мая 1896 года
Коронация императора Николая II, фото 14 мая 1896 года

Коронация императора Николая II, фото 14 мая 1896 года

Таким образом, отдавая должное торжественности и эффектности церемонии, французский дипломат, тем не менее, сравнивает ее с излишествами древнего Вавилона. Само это сопоставление, довольно провокационное и странное, поскольку Вавилон издавна считался символом и сборищем всех мыслимых и немыслимых пороков.

Я уверен, что если бы нечто подобное происходило во Франции (предположим, что династия Наполеона I или Бурбонов бы продолжилась), то Жорж де Реси никогда не сравнил бы Париж с Вавилоном, особенно учитывая те мысли, что приходили ему в голову в Казанском соборе Петербурга, когда он с замиранием сердца смотрел на захваченные реликвии Великой армии.

В целом дневник Жоржа де Реси хорошо подтверждает старую и банальную истину о том, что "Красота в глазах смотрящего".



Воспоминания Берзина о встрече с Николаем Вторым в Екатеринбурге, июнь 1918

 «Я не понимал, зачем с этим тираном вообще нянчиться и возиться, оказывают ему и его семье какое-то милосердие, оставив поваров, лакеев, докторов. Однако я был солдатом революции, солдатом, который умел подчиняться. Центр не спрашивал меня, держать ли Николая II в Екатеринбурге или перевезти его в другое место. Центр не спрашивал, как это отражается на тыле Уральского фронта, а просто сказал мне: ты отвечаешь за жизнь бывшего царя. И все. И я ответил, как полагается солдат солдату: слушаюсь. Так ответил бы тогда и любой другой солдат на моем месте. Вопрос о Николае II был политический».

К этому можно было бы добавить — Центр не спрашивал, расстреливать бывшего царя или нет. Такого указания из Центра не было. А пока охрана бывшего царя была доверена Берзину, никаких нарушений указаний Центра не могло быть. По всей видимости был еще как минимум один запрос, ответ на который сохранился в архиве Красной Армии. Это черновик телеграммы, содержащийся в полевой книжке командующего Северо-Урало-Сибирским фронтом Берзина (ЦГСА, фонд 176, опись 1, дело 105).


«23/6 1918 г.

Москва Совнарком В.Рев. Совет Казань Главком Муравьеву Штаб фронта Белицкому

22/6 мною было проверено как содержится быв. Царская семья и как охраняется и могу сообщить хорошо

Командующий Сибфронтом Берзин».


Дата, проставленная на этой телеграмме, свидетельствует о том, что был какой-то запрос, возможно Совнаркома Рев. Совета, в результате которого Берзин 21 июня 1918 года во главе целой комиссии посетил дом Ипатьева. Этот факт отражен в дневнике Николая Александровича.

Запись в дневнике Николая Александровича за 9 июня 1918 года:

«Сегодня во время чая вошло 6 человек, вероятно — областного совета, посмотреть, какие окна открыть? Разрешение этого вопроса длится около двух недель! Часто приходили разные субъекты и молча при нас оглядывали окна…»

В своих воспоминаниях Берзин более подробно описал этот эпизод:

«Мы вошли сперва в столовую, где Николай со своим доктором пили чай. При нашем входе оба встали и ответили на приветствие только глубоким молчаливым поклоном. Молчали и мы. Прошли через столовую во двор, где Николай ежедневно занимался физкультурой — колол дрова под бдительной охраной команды из латышей. Вернувшись обратно, я обратился к Николаю с вопросом:

— Ну, заключенный, имеете ли какие-либо жалобы по поводу содержания вашего или какие-либо просьбы?

— Нет, жаловаться ни на что не могу, — ответил Николай II каким-то потухшим голосом.

Тут я ближе рассмотрел этого бывшего «самодержца всея Руси». Жалкий он имел вид. Осунувшийся старик с большими мешками под глазами и неопределенного цвета бровями. Совсем не тот, кого привыкли видеть на портретах и картинах. И эта тряпка еще недавно управляла 150-миллионным народом, перед ней дрожало все, о ней молились в церквах, величали помазанником божьим, а теперь это ничтожество в руках восставшего народа! Кроме отвращения, я к нему в тот момент ничего не испытывал. Мы уже собрались перейти в другое помещение, как Николай обратился ко мне:

— Господин командующий, имею к вам просьбу. Нельзя ли мне разрешить побольше заниматься колкой дров во дворе?

— Разве вам этого не позволяют?

— Позволяют, но время очень ограничивают.

Поднялся и доктор, говоря, что это было бы очень желательно «для здоровья Николая Александровича».

— Ну что же, не возражаю. Если хотите, можете заняться колкой дров и побольше. Дам об этом распоряжение начальнику охраны.

— Благодарю, — отозвался Николай, следуя за нами туда, где содержались остальные члены его семьи.

В угловой комнате сидела Александра Федоровна со своим сыном, рахитичным мальчуганом. Входя в комнату, я сказал: «Здравствуйте». Она сделала чуть заметное движение головой, но на лице ее играла гримаса презрения. Вот настоящая фурия, которую следовало бы поскорее поставить к стенке!

— Заключенная, имеете ли какие-либо претензии или пожелания? — обратился я к ней с вопросом. Но она даже не ответила и наклонилась к сыну. Я уже повернулся, чтобы уходить, как снова ко мне обратился Николай:

— Еще к вам одна просьба.

— Какая?

— Здесь, в этой комнате, очень тяжелый воздух, поэтому нельзя ли сделать вот в окне форточку, чтобы держать ее открытой в течение ночи?

— И это разрешаю. Только в форточке устройте железную решетку, — сказал я начальнику охраны. — Все просьбы, заключенный?

— Все, господин командующий, — ответил мне Николай.

К дочерям я с вопросом не обращался. Этим окончился наш осмотр».

Тобольский период ссылки Романовых, по Кобылинскому

В Тобольск Царская семья прибыла 6 августа на пароходе «Русь».

Из воспоминаний полковника Е.С.Кобылинского: «Тихо и мирно потекла жизнь в Тобольске. Режим был такой же, как и в Царском, пожалуй, даже свободнее… Вставали все в семье рано, кроме государыни… После утреннего чая государь обыкновенно гулял, занимаясь всегда физическим трудом. Гуляли и дети. Занимался каждый, кто чем хотел. После прогулки утром государь читал, писал свой дневник. Дети занимались уроками; государыня читала или вышивала, рисовала чего-нибудь. В час был завтрак. После завтрака опять обыкновенно семья выходила на прогулку. Государь часто пилил дрова с Долгоруким, Татищевым, Жильяром. В этом принимали участие и княжны. В 4 часа был чай. В это время часто занимались чем-либо в стенах дома, например, фотографией, или просто сидели у окон дома, наблюдая внешнюю жизнь города. В 6 часов был обед. После обеда приходили Татищев, Долгорукий, Боткин, Деревенько. Иногда бывала игра в карты, причем из семьи играли: государь и Ольга Николаевна. Иногда по вечерам государь читал что-нибудь вслух, все слушали. Иногда ставились домашние спектакли: французские и английские пьесы. В 8 часов был чай. За чаем велась домашняя беседа. Так засиживались до 11, не позднее 12 и расходились спать… Все лица и вся прислуга свободно выходили из дома, когда и куда хотели. Никакого стеснения никому в этом отношении не было. Августейшая семья, конечно, в этом праве передвижения была, как и в Царском, ограничена. Она ходила лишь в церковь».

Драгоценности, спрятанные в одежде вел. княжон.

Из протокола допроса судебным следователем по особо важным делам при Омском окружном суде Н.А. Соколовым в г. Екатеринбурге Марии Густавовны Тутельберг, камер-юнгферы при ее Величестве Государыне Императрицы Александры Федоровны от 23–27 июля 1919 года:

«…Я должна сказать, что с драгоценными вещами мы поступили, когда мы все с детьми уезжали из Тобольска, таким образом. Мы бриллианты и большую часть жемчугов пришили вместо пуговиц к костюмам трех княжон — Ольги Николаевны, Татьяны Николаевны и Анастасии Николаевны. Костюмы эти были из шерстяной материи. Один костюм был серого цвета (материя «фантазия»), другой синего (шевиот) и третий — черного (также шевиот). Это были летние костюмы, в которых можно было ехать в дорогу. Затем были зашиты бриллианты в черную бархатную шляпу Ольги Николаевны и в синюю шляпу (не знаю, из какой материи) Татьяны Николаевны. Не знаю, были ли зашиты бриллианты в шляпу Анастасии Николаевны. Также бриллианты, рубины, сапфиры и изумруды были зашиты в лифчики Татьяны Николаевны и Анастасии Николаевны. Ольга же Николаевна надела на себя несколько ниток жемчугов…. Сама я драгоценностей не зашивала никогда. Я только передавала драгоценности Ее Величества Теглевой и Эргсберг, а они зашивали их».



пароход Русь, весна 1918 года, последнее фото Ольги. та самая черная шляпа


Из протокола допроса судебным следователем по особо важным делам при Омском окружном суде Н.А. Соколовым в г. Екатеринбурге Александры Александровны Теглевой, няни при детях, от 5–6 июля 1919 года: «… Мы взяли несколько лифчиков из толстого полотна. Мы положили драгоценности в вату, и эту вату мы покрыли двумя лифчиками, а затем эти лифчики сшили. Таким образом, драгоценности, значит, были зашиты между двумя лифчиками, а сами они были с обеих сторон закрыты ватой. В двух парах лифчиков были зашиты драгоценности Императрицы. В одном из таких парных лифчиков было 4,5 фунта драгоценностей вместе с лифчиком и ватой. В другом было столько же весу. Один надела на себя Татьяна Николаевна, другой — Анастасия Николаевна. Здесь были зашиты бриллианты, изумруды, аметисты. Драгоценности Княжон были, таким образом, зашиты в двойной лифчик, и его (не знаю, сколько в нем было весу) надела на себя Ольга Николаевна. Кроме того, Они под блузки на тело надели много жемчугов. Зашили мы драгоценности еще в шляпы всех Княжон между подкладкой и бархатом (шляпы были черные бархатные). Из драгоценностей этого рода я помню большую жемчужную нитку и брошь с большим сапфиром (не помню, кабошон или нет) и бриллиантами. У Княжон были верхние синие костюмы из шевиота. На этих костюмах (летних, в которых они и поехали) пуговиц не было, а были кушаки и на каждом кушаке по две пуговицы. Вот эти пуговицы мы отпороли и вместо пуговиц вшили драгоценности, кажется, бриллианты, обернув их сначала ватой, а потом черным шелком. Кроме того, у Княжон были еще серые костюмы из английского трико с черными полосками; это были осенние костюмы, которые Они носили и летом в плохую погоду. Мы отпороли на них пуговицы и также пришили драгоценности, так же обернув их ватой и черным шелком».

Из протокола допроса судебным следователем по особо важным делам при Омском окружном суде Н.А. Соколовым в г. Екатеринбурге Елизаветы Николаевны Эрсберг, помощницы няни Александры Александровны Теглевой от 6 июля 1919 года: «… Драгоценности мы зашивали в костюмы Княжон. Я сама зашивала только в серые костюмы Княжон и в синие из шевиота. Для этого я спорола пуговицы на серых костюмах и у кушаков на синих костюмах (у синих костюмов пуговиц больше не было, кроме еще пуговиц на рукавчиках), а также у рукавов; обернула драгоценности ватой, обшила шелком и все это пришила вместо пуговиц. Какие именно драгоценности я так заделывала, я не помню. Это лучше всех знает Тутельберг. Все остальные драгоценности зашивала она и Теглева».